– Так вы к аистам или к папе едете? – робко проговорил незнакомец, явно пытаясь меня рассмешить.
Неудачная шутка. Зачем он вообще это сказал!
Какая-то инородная тяжесть осела в горле, и слезы снова накатили.
– Ну что же вы… вы… приходите к нам на службы, на исповедь. Да просто приходите помолиться. – Батюшка уставился на меня и не отводил взгляд, как люди обычно пялятся друг на друга в транспорте, глупо и с долей сожаления.
Вдалеке виднелись очертания маршрутки. Я стала изо всех сил всматриваться в даль, видимо, чтобы ускорить ее приезд силой мысли.
– Вы меня простите, конечно, но я в эти сказки не верю. – Я вытянула рукав кофты и стала тереть мокрый нос и щеки.
– Ну что вы, я вам сказки рассказывать и не собирался. Это жизнь.
Ржавая маршрутка с номером 107 затормозила неподалеку от нас, и я поспешила к ней, бросив на прощание «Спасибо, до свида…».
– Вы ведь не птиц ищете. Вы Бога ищете, – донесся голос батюшки из закрывающихся скрипучих дверей.
Я села у окна и стала вглядываться в плывущие за окном лесные пейзажи, заставляя себя не думать о словах мужчины, с которым я только что так некрасиво и скомкано попрощалась. Дура.
Маршрутка тронулась, и я прижалась лбом к холодному, покрытому пятнами грязи стеклу. За мутным окном мелькали размытые силуэты деревенских домов – покосившиеся избы с облупившейся краской, заросшие мхом заборы, словно забытые временем. Все вокруг казалось каким-то чужим и подозрительным.
Когда маршрутка замедлилась, я почувствовала, как горло сжалось от страха. Мне нужно было попросить остановиться, но голос предательски застрял внутри. Я повернулась к водителю, который, не отрывая взгляда от дороги, уже собирался проехать мимо.
– Извините… – выдавила я тихо, с дрожью в голосе, – можно… остановить здесь? Пожалуйста.
Водитель бросил на меня быстрый взгляд, и в его глазах мелькнула усталость, но и что-то еще – холод, от которого пробежали мурашки по спине. Он кивнул и нажал на тормоз. Маршрутка остановилась, и я, не глядя по сторонам, выскочила на обочину, чувствуя, как тревога не отпускает меня ни на секунду.
За спиной маршрутка тронулась и медленно уехала, а я осталась стоять на краю деревни, окруженная тишиной, густой и напряженной. В этом забытом месте время будто замерло, и я не могла отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает. Где-то вдали послышался глухой лай собак, стало тревожно, и сердце забилось быстрее.
Я вышла из тени деревьев на краю деревни и сразу заметила старый, почти стертый временем указатель. Деревянная табличка с едва различимыми буквами указывала в сторону леса. «Станция» – прочитала я вслух, словно пытаясь убедить себя, что это правильный путь.
Узкая тропинка вела вглубь леса. Я сделала шаг, потом еще, и с каждым движением сердце билось все быстрее – не от радости, а от растущей тревоги. Вокруг шумели деревья, и казалось, что они шепчут что-то непонятное, будто предупреждая меня остановиться. Но я шла дальше, полагаясь только на случай и на слова чужих людей.
Внутри бурлила злость на себя, на свою слабость и на эту глухомань.
«Зачем я вообще сюда поперлась? Кого я тут хочу найти? Да сдались мне эти птицы!» Мысли метались, как бешеные звери в клетке. Хотелось повернуть назад, убежать, забыть все это, но что-то не отпускало, тянуло вперед, к неизвестности.
Какой-то первобытный неконтролируемый страх овладел мной, проник в самую глубь и пробежал по кончикам пальцев. Я почувствовала боль, которая колет где-то в области лопаток и растекается вниз по позвоночнику. Резко обернувшись, я застыла и прислушалась к ощущениям, страх шел за мной по пятам и дышал в спину.
Я никогда не чувствовала опору. Почти как сидеть на кресле без спинки. Не облокотиться. Не расслабиться. Вот и сидишь скрючившись, ожидая, что в незащищенную голую спину прилетит удар. Ходишь, ссутулившись, глядя в пол, избегая мужского взгляда. Потому что знаешь, что будешь искать защиту везде, пока не выстроишь каркас сама. Мы поколение женщин, выросших без отцов, выросших без опоры и защиты, без чертовой спинки у кресла.
В раннем детстве мы с дедушкой ходили в лес собирать землянику, тихо бродили, наблюдая за размеренным течением большой жизни. Я почти не помню эти дни, но воображение достроило памятные отрывки. Крепкая, большая, как лапа, рука держала мою маленькую ладонь. Мы медленно шагали между деревьями, и он рассказывал мне сказки о птицах, чьи голоса отдаленно звучали эхом, о том, как слушать шепот леса и доверять его законам больше, чем своей интуиции. Дедушка собирал большие корзины земляники для меня. Я как тогда, так и сейчас не люблю землянику, но, если бы она была от дедушки, я бы съела всю корзину.