Предаваясь воспоминаниям, я не заметила, как дошла до ветхого домика. Он не был огорожен калиткой, вместо забора были какие-то колючие кусты из диких ягод. Как вдруг я испуганно подскочила от бешеного лая собаки.
Дверь распахнулась, и из нее вышел мужик. Хозяин выглядел под стать домику. Худощавый, седой дед в очках. Застиранная клетчатая рубашка с редкими пуговицами. Щеки впали.
– Здрасте.
– Здрасте, здрасте. Ты чего это тут бродишь?
– Я ищу Виктора Иваныча.
– Ах, Виктора Иваныча, значит, ну, слушаю. Ты не пугайся, Бублик только на воров кидается. Бублик, а ну, прекрати лаять! Девушку пугать.
Бублик виновато попятился назад, к двери в дом. А Виктор Иванович приглашающе махнул и скрылся в проеме.
Я поковыляла ко входу в дом. Шагнув через порог, сразу ощутила в доме терпкий запах старого дерева и сухих трав. В углу на потрепанном половике свернулся Бублик и бросал на меня настороженные взгляды. Виктор Иванович, не оборачиваясь, прошел к крошечной плите и зашуршал чайником.
– Проходи, садись, – сказал он, кашлянув сипло и долго, будто откашливая годы одиночества. – Чайку хочешь? У меня тут только травы да мед остался.
Я кивнула, присела на скрипучий табурет. За окном лениво покачивались ветви, и казалось, что домик вот-вот развалится на доски и бревна.
Виктор Иванович налил чай в толстую граненую кружку, подвинул мне, сам устроился напротив. Долго молчал, разглядывая свои руки, потом вдруг заговорил, будто продолжая мысль, начатую когда-то давно.
– Что же ты в нашу глушь приехала?
– У меня отец орнитолог. Или был орнитологом. Изучал черных аистов. Но мы не виделись давно.
Вот я и подумала посмотреть на них, как бы продолжить его дело. – Я неискренне улыбнулась.
– Он, кажись, рассказывал много о них. Да, помню, давно сюда каждую весну и осень приезжали группы орнитологов. Сейчас уже не ездят. Вот и заросло тут все. А я как жил, так и остался тут. А что мне, много ли надо? Воздух свежий, малина растет. – Виктор Иванович прервался на кашель.
– Я была еще совсем маленькой, когда он ушел.
Вот решила посмотреть, ради каких таких птиц он оставил нас с матерью…
Виктор Иванович понимающе кивнул, и в его взгляде мелькнула тень сочувствия.
– У меня тоже дети выросли. Дочка в Москве живет, сын… сын в Тагиле. Давно не приезжают уже. Думают, старик свихнулся или помер давно. Ну ничего, мы с Бубликом уже привыкли, даст Бог, еще поживем.
Мы допили чай, и он встал, хлопнув себя по коленям.
– Пойдем, покажу тебе, где аисты гнездятся.
Только вот, боюсь, в твоих штиблетах не пройдешь по нашим зарослям. Сейчас поищу тебе галоши.
Я натянула куртку и сапоги на пару размеров больше, Бублик первым выскочил за дверь. Мы пошли по узкой тропинке, пробираясь сквозь заросли малины и крапивы. Лес был влажный, пахло сырой корой и прошлогодней листвой. Виктор Иванович шел медленно, иногда останавливался, чтобы перевести дух, и все время покашливал.
Дойдя до болота, мы вышли на поляну, где на вершинах старых осин обычно гнездились аисты. Но теперь ветви были пусты, и только ветер шевелил остатки прошлогодних гнезд.
Мы стояли молча, слушая, и каждый думал о своем, но оба – о потерянном и о том, что еще можно вернуть.
– Ну вот. Улетели, – промямлил дядя Витя и вздохнул. – Кажись, не зря по радио передавали, что холода в этом году ранние. Птицы чуют, вот и полетели греть перышки.
В горле стоял ком.
Я шла на запах недокуренной самокрутки, лосьона для бритья и машинного масла, засохшего на кожаной дубленке. Я шла за ним по пятам, останавливаясь в каждом месте, где он, мне казалось, бывал.
Собирала мозаику из осколков его образа – неопознанного и неродного. Я ждала его так долго и так отчаянно, что совсем не заметила, как рана затянулась, кожа стала толще и теперь при колючем, больном, ноющем слове больше не дрожит ни один мускул тела.
Я искала на каждой полке пропахшего спиртным вагона, искала на станциях и в придорожных кафе, искала в Тагиле, Кунгуре, Тюмени, Ревде. Воображение рисовало его образ, который вмиг рассеялся во влажном воздухе, впитался в мокрую землю, зарывшись в сухой листве.
«Улетели» звенело в ушах.
Солнце село, и пора было возвращаться.
Дорога обратно была будто выложена настилом, мы ступали по сухой листве, тихо шуршащей под ногами. Дышалось так легко и свободно. На лес опустились сумерки. Попрощавшись с Виктором Ивановичем, я бодро зашагала в сторону остановки. Вдалеке доносился гул крикливых птиц, напоминающий звон медных колоколов с вечерней службы.