Ком, стоявший в горле после выступления, куда-то пропадает.
Теперь каждый раз, проходя мимо стены, оглядываю ее на предмет новых рисунков или подписей. Что-то мне подсказывает, что автор красивых рисунков ответит, поймет, что я писала именно ему. Чутье не подводит. На третий день в ответ на мое послание появляется скромное «спасибо» с красивым фениксом рядом. Разглядывая каждый штрих изображения, я думаю, что эта переписка на стене – что-то такое тайное и сокровенное, касающееся только нас двоих – меня и человека, которого я совершенно не знаю. А еще что это очень интересно – писать кому-то, кого ты даже не видел в глаза, и получать ответ. С мыслью о том, что это уже настоящий вандализм, достаю ручку и рисую кривое сердечко с подписью: «Это тебе».
На свой этаж я поднимаюсь с мыслью о том, что мне теперь очень важно, чтобы завтра на стене появился ответ.
Переписка идет уже неделю. Изящные наброски моей собеседницы (нет у нас таких талантливых мальчишек в подъезде, я бы знала) с короткими подписями чередуются с моими каракулями и комментариями. Забавно, как простая шалость перетекла в милую такую традицию. Мы не спрашиваем друг у друга имен, номеров квартир и телефонов. Так интереснее. Как кинуть монетку в море и верить, что обязательно вернешься в это место. Переписка на стене как-то сглаживает дни без мамы, и папа звонит чаще. Все хорошо. Только за инструмент не сажусь. Не тянет как-то.
Другом по переписке оказывается девочка с пятого этажа. Возвращаясь со школы, я замечаю ее, сидящую на корточках и выводящую маркером на стене очертания новой картинки. Я подхожу ближе, а она словно не замечает, полностью погруженная в процесс рисования. На стене медленно появляются очертания какой-то фигурки. Это человечек, сгорбленный и обнявший свои коленки. И такая невыразимая тоска сквозит в этом рисунке, что я в который раз удивляюсь, каким же талантливым художником является эта девочка. Она заканчивает и смотрит на меня так, будто совершенно не удивлена моему появлению на лестнице. Она улыбается.
– Я знаю, что это ты мой друг по переписке.
Странно, но меня резко смущает та уверенность, с которой она произносит это.
– Откуда?
– Почувствовала. Меня, кстати, Саша зовут.
Мы смотрим на человечка, нарисованного на стене. Он смотрит куда-то наверх, аккурат на феникса, нарисованного над ним несколько дней назад. Надписи только подходящей не хватает. Смотрю и вдруг понимаю, что хочу написать. Я достаю ручку и вывожу под человечком: «Рожденный ползать – летать не может». Сегодня в школе читали. Саша меня не останавливает. Лишь когда я убираю ручку, она поворачивается ко мне и пристально смотрит.
– Я обожала рисовать, но терпеть не могла художку, – неожиданно начинает она. – Столько нервов, столько потраченного времени, чтобы тебе сказали, что ты середнячок, и убили все желание заниматься дальше.
– Знакомо.
– И я бросила. А потом жизнь повернула все так, что я лишилась своего главного инструмента.
И только сейчас я замечаю – вместо правой кисти из-под рукава Саши виднеется протез. А Саша продолжает:
– Когда я поняла, что ничего не изменится, первой мыслью было: «Как же я теперь буду рисовать?» А я к тому моменту не брала кисть уже год. После выписки и до получения протеза училась рисовать левой – через силу и отвращение к любой кривой линии, просто потому что чувствовала: рисовать – значит не сдаваться. А потом я увидела твою подпись к моим художествам на стене. И это была как точка – я действительно все делаю правильно. Спасибо тебе. Она вдруг садится перед человечком и замазывает вторую часть цитаты из Горького, а вместо нее что-то пишет маркером. Саша заканчивает и отходит от стены, а я читаю: «Рожденный ползать когда-нибудь смастерит себе крылья».
Что-то внутри меня переворачивается, и на мгновение мне кажется, будто я все поняла. Меня тянет расспросить Сашу обо всем: где она учится, как давно рисует, что случилось с рукой и еще много о чем, но спрашиваю я даже для себя совершенно неожиданное:
– А кто эта женщина? – И показываю на портрет с подписью «А. Г. М.», с которого началась наша переписка.
Саша долго смотрит на женщину, словно вспоминая, а потом уверенно отвечает:
– Это Александра Муравьева, жена ссыльного декабриста. Это она привезла пушкинское «Во глубине сибирских руд…» туда, в Сибирь. Она прожила недолгую, но такую яркую жизнь, была невероятной женщиной. Когда жизнь буквально висит на волоске, даже самые отважные опускают руки хотя бы на мгновение. А она не опускала до самого конца.
Я вспомнила, где видела ее портрет – в учебнике истории. И пока я раздумываю над последними Сашиными словами, моя собеседница буквально исчезает. Я прихожу в сознание, услышав хлопок двери несколькими этажами выше. Стою еще минуты три у стены и ухожу к себе в квартиру. Почти с опаской смотрю на фортепиано и все же пододвигаю стул.