Через силу. И только тогда все будет не зря.
Как-то все налаживается. Маму выписывают без осложнений, папа обещает приехать раньше, а музыкалка уже не выглядит как самое отвратительное место в мире.
Но гладко ничего никогда не бывает. Наша с Сашей переписка на стене прекращается. На ее последний замысловатый набросок я пишу свой юз в ВК и почему-то немного удивляюсь, увидев ее в запросах в друзья. Саму Сашу я больше не встречаю. Ее фотки в соцсети намекают на ее переезд в другой город.
А стену нашу все-таки перекрашивают. Когда вижу ее, абсолютно чистую, что-то обрывается. Это хорошо, что я во время очередного созерцания, ведомая необоснованной паникой, сфотографировала всю нашу переписку. И все равно больно до злых слез. Но потом я замечаю. Либо не заметили, либо решили не тратить краски на столь маленький рисунок. Тот самый человечек, нарисованный почти у самых ступеней, и написанная мной и Сашей строчка «Рожденный ползать когда-нибудь смастерит себе крылья».
Не думая ни секунды, замазываю точку в конце кавычек, достаю ручку и ставлю восклицательный знак в конце предложения. Теперь все правильно.
Василиса Царева
Родом из села Омутинского Тюменской области. Интересуется медициной, поступила в Акушерский колледж Санкт-Петербурга. Занимается написанием научных работ. Творчество для нее «послерабочая рефлексия». Лекарство от скуки находит в музыке (фортепиано и гитара), писательстве, портретной живописи, прикладном искусстве, скульптуре.
Августа
Агния.
Я никогда в жизни столько не врала. И все еще не понимаю, во благо ли была ложь.
И все начнется с того, что попала я в больницу с всепоглощающим чувством одиночества. Рак. Выяснилось это на пороге начала второй стадии, но лечение стоило начать незамедлительно. Что значит быть одиноким? Это когда на химиотерапии тебе даже руку ничью сжать нельзя. И оттуда же началась моя история.
И последними моими товарищами стали белые стены. После терапии у меня была привычка ходить по коридору. Начало августа. Стоило подойти к окну, а от него уже тянуло горячим. Но радоваться не хотелось.
В очередной день стояла у окна. Легкий ветерок колыхал остатки моих ломких волос, которых с каждым днем становилось меньше. Тогда подол моего больничного платья подергали. Взгляд опустился вниз и наткнулся на ребенка, выглядевшего достаточно симпатичным. Слабый девчачий голосок тоже был мил:
– Тетя, у окна стоять нельзя.
Я фыркнула, поглядывая на девочку с выбритой макушкой. Мне не нравились дети.
– Это почему?
Она ответила незамедлительно, словно была профессором, который ждал вопроса:
– Вас может продуть, и рак будет расти быстрее.
Я нахмурила брови. Единственной моей целью жизни стало то, чтобы поскорее закончить химию и отправиться домой.
– Откуда ты знаешь?
Она сложила руки на груди, и тон ее сделался серьезным:
– Потому что у меня тоже рак. Мне врач сказала. Но я скоро умру.
На этой фразе я опешила. Девочке было не больше шести. Кто мог такое сказать? Но бледна она была ужасно, а ручки ее были тонки. И неожиданно я замолчала. На ней было платье голубого цвета и цветные носки, натянутые по самое «не могу». А тапочки больше размера на два. Несмотря на ее симпатичное лицо и голос, она выглядела болезненно. Я выдавила пару фраз, стараясь не то сгладить свой шок, не то приободрить:
– С чего ты решила, что ты умрешь? Ты еще маленькая. Долго проживешь.
– Мне так воспитательница дома сказала. Я ей верю.
Она взяла меня за руку и потянула за собой. Я сделала пару шагов и поняла, что она отводит меня от окна.
– А еще мне очень больно, когда уколы перестают помогать. Но ставить уколы – тоже больно.
Я поежилась, вспоминая иглу. Девчонку я могла понять. Во время процесса мне казалось, что я вот-вот умру.
– А как тебя зовут?
– Августа. А тебя как зовут?
Я кивнула и ответила: «Яна». Девочка хлопнула в ладоши, улыбнулась и что-то пискнула. Это зрелище вызвало у меня улыбку. Она повела меня к себе в палату. По столу были разбросаны листы, и лежала синяя ручка. Вся бумага была в детских рисунках.
– Ты давно в больнице, Августа? – спросила я, оглядывая палату.
От чего-то в ней мне было наиболее неуютно. Теплившееся во мне чувство одиночества будто бы проснулось и разбушевалось с новой силой. А маленькая девочка в этом угрюмом больничном мирке показалась чужой. Августа ответила мне невозмутимо, собирая со стола листы в одну стопку: