– Около двух месяцев, потому что воспитательница ругала меня за то, что я плачу и кричу.
И мне стало холодно. Но нельзя было сказать, что я не заинтересована в ее печали. Словно ее жизнь что-то для меня значила. Я выпрямила спину, ощущая, как по моей коже бегут неприятные мурашки, и на встречный вопрос я ответила: «Не много».
– Я сегодня нарисовала моих друзей дома.
Августа поясняла мне рисунок, который синей пастой выглядел до невозможности печально и тускло. И не сразу я догадалась, что девочка, говоря о доме, говорила о детском доме. А как для нее, по сути, иначе? У девочки это единственный дом, который она знает. Хотя учреждение для детей без родителей для меня никогда не могло называться словом «дом». Но и не мне об этом говорить.
Я долго ее слушала, пока она не посмотрела на часы и, прыгнув в большие тапочки, не сказала, что ей надо на уколы. Подивившись пунктуальности, я и сама вспомнила о таблетках.
На следующий день мы встретились в том же коридоре. Похоже, что пожирающее ее одиночество не могло упустить меня из виду. Потом она лежала на мятых больничных простынях и рисовала синей ручкой. Крутила на руке воображаемую прядь волос и рассказывала о том, что они у нее когда-то были. И так детально, что я сама начала их видеть. Представила, как волнистый крупный локон обвился вокруг ее тонкой девчачьей ручки. Августа рассказывала о себе, пока я смотрела на то, как ее бледная тонкая кожа отражает свет летнего солнца. И как бы мне было неуютно в компании этого ребенка, я никуда не уходила. Я подумала, что слишком много людей ежедневно ее бросают. И только этой мысли мне хватало, чтобы меня бросило в холодный пот. Расстались мы на том же, но теперь возле выхода в палату я наткнулась на медсестру, которая, осмотрев меня, лишь вздохнула и сказала: «Что ты к ней привязалась?» Я захлебнулась в недоумении, ведь я не видела ничего в том, что я провожу время с девочкой.
– А что, нельзя?
– А ты одна такая у нее была? Помучаете ребенка, а потом забываете.
Злой сестра была не на шутку, мне кажется, я видела, как пылает ее взгляд. Но внезапно для меня она расслабилась.
– Ладно. Недолго ей ведь осталось.
Меня эта фраза словно по сердцу полоснула ножом. Мое положение отлично от положения девочки, но не столь далеко. И то, о чем говорила медицинский работник, – неоспоримая истина.
– Что у девочки?
– Приходи вечером, если хочешь. Я здесь на посту буду.
И той же ночью я узнала, что девчонка – безнадежница. Августу не лечат – поят обезболивающими. На мой вопрос «Почему даже не пытаются?» медсестра злилась. Объяснила, что ребенок никому не нужен. Терапия – процесс самый болезненный из всех. А мучить зря – брать грех на душу. Я понимала, насколько это ужасно. Особенно для ребенка, у которого никого нет. Возвращаться некуда. Не к воспитателям же, которые ни тепла, ни нежности не могли дать слабому ребенку. Некуда. Абсолютно. И тут я, взрослый человек, не смогла найти решения. Говорят, что оно есть всегда. Но для одной маленькой жизни его не нашлось. И, вернувшись в начало, мне захотелось спросить у себя снова: что же такое одиночество? Это когда ни один человек не заинтересован в том, чтобы твоя жизнь продолжалась. Холодно.
Мы стали встречаться каждый день. Ее палата стала для меня вторым домом, где стены теплели. Но навязчивое чувство, что все обманчиво, меня не покидало. Мне пришлось обманывать, говоря, что у Августы есть будущее. В какой-то момент даже сама начала этому верить. Так, что быстро я купила девочке краски, альбомы. Но, только мой взгляд касался силуэта, я понимала: то, о чем я думаю, – несбыточно. Иногда, поглядывая на нее, я думала, что она опадает, словно лепестки розы. Кожа бледная, тонкая, постепенно теряла жизнь. Кости отчетливо просвечивали, а движения были резковатые. Скорее всего, от боли. Один раз она обратила на меня взгляд, слегка улыбаясь и задавая вопросы:
– Тебе нравится кабачковая икра, которую дают в больнице?
– Нет, терпеть не могу.
– А мне нравится. Как ее готовят?
Августа выглядела сосредоточенной, словно этот вопрос и вправду что-то значил.
– Варят кабачки и делают из них подобие пюре.
– А-а… А как они выглядят?
Возможно, я бы могла обомлеть от этого вопроса. Ребенок пяти лет не знает, как выглядят овощи! Но понимала, что большую часть жизни она провела в детском доме, а маленькую – в больнице, почти в полной изоляции от обычных детских забав. Но начала подбирать слова, чтобы описать.
– Ну… Овальные, зеленого цвета с белыми полосками. На конце хвостик, как палочка.