Она продолжила задавать мне вопросы о готовке и продуктах. Разговор для ребенка странный. Но я знала, что это для нее роскошь.
В общем, Августа была обычным ребенком, пока обезболивающие не переставали действовать и она уже не могла держать то же положение. Тогда она просто ложилась на бок к окну, сжимаясь сильнее. Ее мутный взгляд устремлялся в застекленное небо. И так до нового укола. Почему мне казалось, что она похожа на розу? Ведь сколько бы розе ни подливали в вазу воды, выжить ей не суждено. Она медленно, но верно опадет. Останется голый стебель, который сгниет. В один из последних моментов, когда Августа еще могла вставать, она все же расплакалась, прижавшись ко мне. И от ее признания боли я почти ощутила то же самое. В моей жизни не было этого чувства, но внезапно захотелось забрать чужую боль себе. Хотя понимала, что сильнее Августы уже не буду.
Когда она перестала вставать, я рассказывала ей сказки. Только не всегда она могла меня слушать. Ее бросало то в жар, то в холод, а я только повторяла ей: «Все будет хорошо». Врала. А могла ли я иначе? Мне уже самой хотелось во что-то верить. Дни были похожи друг на друга и родными от этого не становились. Наверное, я даже не помню, как все закончилось. Но это до сих пор был момент, когда, даже взглянув на пустое место, я поняла, что не верю. Долгие пару недель я внушала себе, что то, что должно было произойти, – не произойдет. Я пошарила по влажным простыням, взглянула на чистый стол. Не обнаружила ни одного клочка бумаги. Взглянула на часы, дошла до кабинета медсестры, села на каждую лавочку, а чувства облегчения не нашла. Вернулась в палату. Снова потрогала подушку. Большая, неудобная, мокрая. Снова села на кушетку напротив. По ней пополз солнечный лучик. Закусила губу. Обратила взор на тумбочку. Открыла ящик, в котором была стопка рисунков и красок. Я знала это все, но смотрела по-новому. Разложила все на столе, провела пальцами. И снова холодно. Очень пусто. Вот рисунки овощей, вот котята, похожие на медведей, и еще то, что, поскольку я взрослая, мне не суждено понять. Но, разбирая стопку, я наткнулась на листок, исписанный крупным почерком. И грустно улыбнулась, увидев написанное «Завищане».
«Привет, Яна. Спасибо за кразки. Они мне нравяцся. Паэтаму я хочу написать тебе за них завищане. Я дарю тебе. Все ризунки. Эта падарак».
Я не уверена, понимала ли она, что такое завещание. Я заплакала, собирая все рисунки обратно в стопку, последним положила рисунок с кабачком, который она рисовала только по моему описанию. Я улыбнулась, думая о том, что мне подарили нарисованный кабачок. Но было чувство, что в глупых и кривых рисунках есть жизнь. Как стук сердца.
Диана Деденко
Живет в поселке Мирном Тульской области. Учится в 11-м классе Павлохуторской средней школы № 12. Уважает Достоевского и смотрит на мир с изрядной долей оптимизма.
Кризис среднего возраста
Это было великолепное и веселое празднество. Звон драгоценных кубков, полных пенящегося вина, сливался с музыкальными голосами менестрелей, а остроумные выходки шутов заставляли гостей хохотать до упаду, забывая о чинах и званиях. На королевский пир был приглашен весь цвет местного рыцарства, от чего дамы (в том числе и замужние) стреляли глазами по сторонам и чувствовали себя маленькими девочками, попавшими в лавку, где торгуют заморскими сладостями.
Он чувствовал на себе каждый их взгляд и не мог не признаться, что это чувство доставляет ему упоение. Вино приятно кружило голову и искрилось, подобно бриллианту на массивном перстне, что сам король, сняв со своего пальца, пожаловал ему в качестве награды за победу в том лихом турнире, когда… Да, это было бы грех не вспомнить! Восторженный шепот о том, как он мастерски встретил удар того самонадеянного графа, а потом, пришпорив своего скакуна, отшвырнул противника на добрый десяток шагов, как маленького пажа, до сих пор не смолкает среди придворных. Кто знает, возможно, этот удар станет основой для новой песни или баллады. А что до него самого… О, ему вполне хватило того сокрушительного, как водопад, чувства победы и осознания собственной силы и удали. Никаким королевским сокровищам с этим не сравниться!
Рыцарь прикрыл глаза, вновь переживая момент торжества. Яркое солнце, залившее своими лучами ристалище, звонкие трубы герольдов, фырканье и ржание коней, топот копыт – и, наконец, треск доспехов и копий, что сменяется взрывом рукоплесканий и восторженных криков собравшихся зрителей. О, ради такого стоит умереть! Впрочем, нет. Ради такого стоит жить! Жить, чтобы снова и снова испытывать это неземное наслаждение. И пусть священники говорят, что гордость – это смертный грех. Кто не вкушал меда победы, тому не понять всей его сладости.