– Что делаем тут? – с вызовом крикнул самый рослый Марату.
Он, не сходя с места, ответил:
– Мы приехали с экспедицией из школы, показываем ребятам, как золото моют.
– Когда вы здесь моете, муть ниже по реке спускается. Плохое место выбрали экскурсию устраивать.
– А куда лучше пойти помыть? – раздался сзади голос Ирины Сергеевны.
– Лучше вообще не мыть. Женщинам и детям здесь не место. Собирайте-ка манатки и уезжайте.
Чужаки не собирались уходить и ждали, стоя с оружием наперевес. Когда мы забрали все, что принесли, и пошли обратно, десятиклассник Олег вдруг вскрикнул. Я увидел, как от его ноги в траву стремительно утекло что-то черное.
– Змея! – вырвалось у меня. – Это была змея!
Сразу началась суета, движение стало заметно и между негостеприимными незнакомцами. Главный из пришельцев раздраженно выругался, опустил винтовку и двинулся к нам:
– Это гадюка, не смертельно. Покажите.
Змея прокусила штаны и оставила на коже две красные точки.
– Вот ведь пакость… Зачем кеды надел, а не сапоги? – раздраженно сказал он. – Где аптечка?
– В машине осталась… – растерянно ответила Ирина Сергеевна.
– Экспедиторы… – процедил сквозь зубы мужчина. – Пойдете к нам. Поддержите мальчика, только осторожно.
Тогда, вблизи, меня поразила его внешность. Под два метра ростом, с бронзовой кожей, старатель казался сделанным из железа. На его крупном, широкоскулом русском лице странно выделялись черные миндалевидные глаза. Между бровями пролегла глубокая вертикальная складка. Такие лица мало меняются со временем, и при новой встрече я поразился только, насколько углубилась эта жестокая морщина за пятнадцать лет. Об этом, впрочем, после.
Скоро мы были на прииске. На берегу реки было много луж с желтой мутной водой, стоял экскаватор, разные драги и сколоченная наскоро хибарка. Олега уложили внутри, наложили повязку, дали лекарство. Он переносил боль без единого слова. Но, по правде говоря, я был благодарен гадюке. И, думаю, не только я.
Поначалу раздосадованные нашим появлением старатели были сердиты. Увидев у меня папину мыльницу, которую я было достал из рюкзака, отобрали: «Тебе больше не нужно». Усмехнувшись, старатель сказал:
– А ну-ка становитесь все, сейчас вылетит птичка, – и сфотографировал нас.
Потом я бродил по прииску и рассматривал странные машины – драги, деревянные ящики для мытья золота, экскаватор. Когда наскучило, сел к реке – бросать в нее камни с берега. Несколько раз мимо меня проходил старатель. Потом он ушел в хибарку и вернулся с пыльными тазиками, чуть более плоскими, чем наши.
– Держи, чтоб не скучал.
Остальные ребята тут же оказались рядом с лопатами, и мы снова начали мутить воду в реке. Мы быстро узнали, что такое жажда золота. Это было странное чувство. Как только вымываешь первые золотые песчинки, больше не можешь остановиться. Надежда снова увидеть их на дне лотка больше не оставляет тебя.
Вечером, после ужина, разожгли костер. Рядом на раскладной табуретке один из старателей, обросший рыжими космами, играл на гитаре. Глядя на огонь, я сидел, притаившись, под боком у того самого амбала, который еще часов восемь назад встречал нас с винтовкой в руках. Золотые отблески пламени играли на лицах. И на многие километры, кроме нас, не было никого.
Ночью прошел дождь. Марат, нашедший дорогу в плачевном состоянии, был сердит. Старатель предложил показать более короткий выезд на асфальтовую дорогу и повел ту машину, где раньше ехали мы вдвоем с Ириной Сергеевной.
– А теперь послушайте, – сказал он где-то на середине пути, – вы ничего не видели и здесь не были. А если окажется, что вы здесь были, мы встретимся еще раз. Больше здесь не появляйтесь и парней не возите.
– Почему?
– Не вернутся. Золото сжирает людей, как чума. Был человек – нет человека. Ошибок не прощает. Вспыльчивый, жадный, торопыга – не вернутся. Большой умник – тоже бывает, что пропадает. Золотая лихорадка – это не шутка, это страшная болезнь. Люди мрут, как мухи, от нее. – Помолчав, он добавил: – Знал я одного мечтателя на прииске. Золотой полюс хотел найти. Тоже… сгинул.