Но вдруг что-то произошло. Никогда я не видел такой стремительной бледности, хотя ни один мускул на лице ревизора не дрогнул. Повернувшись по направлению его взгляда, я увидел такое же ошарашенное лицо Семена Петровича. Стараясь не подавать виду, что что-то не так, «вольный старатель» наконец протянул свою широкую ладонь для рукопожатия: «Александр Ерофеевич Марков». Познакомившись, мы перешли к рабочим вопросам.
После встречи мой коллега мгновенно исчез из кабинета, и мы остались один на один с ревизором.
– Давно на службе? – спросил он меня.
– Да с полтора года всего.
– Для полутора лет неплохо. Только вам здесь работать не надо. Сгниете. Поедете со мной юрисконсультом? Мне нужен квалифицированный специалист.
– Да, с удовольствием, – сказал я, прежде чем успел подумать об ответе.
– Тогда завтра пойдите к кадровику, я передам ему мое предложение.
Вот так я и попал на побегушки к своему старому знакомцу из уральских лесов. Работать у него было приятно, он был спецом в своем деле, знал о промышленной золотодобыче все, и я охотно черпал у него знания. Основное наше занятие было проверять работу производств на качество и соответствие требованиям. Иногда, однако, Александр Ерофеевич совершенно неожиданно устраивал облавы на золотодобытчиков-нелегалов, всегда точно определяя координаты приисков.
Раз в августе мы заехали и в тот самый поселок на Индигирке. «На родину еду, Гриша», – сказал задумчиво перед поездкой Марков. Когда мы подбирались на машине к заставе (въезд был по пропускам, как на промышленный объект особого значения), я предложил остановиться у Айталины Ивановны, моей якутки. Александру Ерофеевичу это не понравилось. Он настоял на том, чтобы остановиться в общежитии рабочих. Я, однако, все же зашел к своим старым знакомым и обнаружил, что Лиля насовсем поселилась у бабушки. Я был с ними уже на короткой ноге и позвал Лилю прогуляться. Оказалось, у нее беда: Семен Петрович стал часто наведываться в поселок с недвусмысленными предложениями. Звал замуж, в последний раз дошел до угроз. Лиле же было даже не у кого искать защиты. В прошлый раз ломился к бабе Айталине, но ушел ни с чем. На этой ноте мы подошли к общежитию. Я увидел Маркова, разговаривающего с тремя артельщиками.
– Вон мой начальник, – указал я на Александра Ерофеевича.
– А почему он с этими разговаривает? Они же не из нашей артели. Они вольные.
– Вот оно как… – Пытаясь перевести тему и вполглаза поглядывая на Маркова, я спросил: – А много у вас вообще старателей, которые на себя моют?
– Много, очень, олус элбэх как много. Только они приносят-то все в предприятие сдавать. Там моют, где наша артель не будет мыть.
– И много берут?
– Побольше артели. И живут лучше.
– А почему тогда всем не разрешить в вольные пойти?
– А перебьют друг друга. Папку моего убили. Дядя сгинул, баба Айталина говорит, тоже из-за того, что мыл самородное в девяностые.
– А куда сгинул?
– Да их сдал один бригадный. И посадили дядю на Урал в тюрьму на пять лет. С тех пор и сгинул.
– А как звали?
– Дмитрий Петрович, фамилия наша.
У меня в голове почти сложился пазл, но некоторые детали не вставали куда надо. Вдруг я боковым зрением увидел, что Александр Ерофеевич направляется прямо к нам, и начал прощаться с Лилей. Но, говоря ей машинально какие-то формальные любезности, заметил, как округлились ее глаза, когда Марков подошел чуть ближе. При прощальном рукопожатии я сжал ладонь Лили чуть крепче, чем обычно, пытаясь предостеречь ее от лишних вопросов. Она поняла и ничем не выдала меня, вежливо поздоровавшись и так же вежливо попрощавшись с Марковым. Хотя она не представилась по фамилии, по пути домой он вдруг спросил меня:
– Как у нее фамилия, еще раз?
– Лебедева.
– Угу, – что-то буркнул Александр Ерофеевич и замолчал на целый вечер.
С утра я позвонил Лебедевым и позвал Лилю на разговор в кафе. Лиля пришла раздраженная и напуганная.
– Ты знаешь, что твой начальник – мой дядя? Он с молодости не изменился ни капли. Устрой мне встречу с ним, пожалуйста.
Я устроил. Не знаю, о чем они говорили, но Лиля стала гораздо бодрее, а Александр Ерофеевич – гораздо напряженнее. Мы работали как-то очень сдержанно. За весь месяц не было ни одной облавы. Александр Ерофеевич начал огрызаться и чахнуть на глазах.
Однажды утром, выйдя из своей комнаты в общежитии, я нос к носу столкнулся с Семеном Петровичем. Я шел умываться, и он тоже. А в блоке была всего одна ванная с четырьмя раковинами. Пока я самозабвенно чистил зубы, мой знакомый решил побриться. Такое я видел впервые – он всегда носил клочковатую бородку, отросшие бакены и странной формы усы. И вот я сплюнул в раковину, поднял глаза на зеркало и ужаснулся: бритый человек, отражавшийся в другом зеркале у меня за спиной, точно был мне знаком. Это он играл на гитаре у костра, только он тогда был почти на два десятка лет младше и на пятьдесят килограмм легче. Второй раз за жизнь я поймал себя на мысли, что это прекрасно, когда люди не помнят, что когда-то встречали тебя. Однако то, что сказал мне Семен Петрович, сразило меня наповал: