Мотель и правда как в фильмах, в ужастиках или в боевиках. Одноэтажное длинное белое строение напоминает корпус тюрьмы. Разве что нет решеток на окнах. Вход в номер (в камеру) прямо с улицы, с парковочного места. Двери будто картонные, по таким и стучать страшно. Как они не треснули, пока в них врезали замок, – непонятно. Щелчок. Нина толкает дверь, и в нос бьет запах сигарет, отсыревших полотенец и средства от насекомых. И холод! На полу стоит кондиционер и дует в полную силу. В комнате градусов пятнадцать. Нина первым делом выключает морозный ветер. Возможно, неприятный запах исходит из этой бандуры.
Свет от люстры и бра желтый, почти охра. Номерок узенький, с одной двуспальной кроватью. Над ней постер с водопадом и раскрашенная жестянка: портрет какого-то известного актера. Нина не может вспомнить имя, но точно видела его в каких-то фильмах. На прикроватной тумбочке горбатый допотопный телефон и электронные часы. Надо же, обои примерно такие, как в их «однушке». Узкий стол у окна: то ли высокая лавка, то ли барная стойка. Рядом бесформенное кресло, похожее на раздавленную хурму, по ощущению, его приволокли не с гаражной распродажи, а с помойки. Оксана задернула бордовую шторину и тут же выглянула из-за нее наружу.
– Класс! Папе бы тут понравилось, и машина прямо под окнами! Не угонят!
Нина не ответила. Она теперь тоже думала, понравилось бы тут Андрею. Как будто нет. Наверное, он бы нашел для семьи что-то более уютное. Заранее почитал бы отзывы, посмотрел фотографии на сайте, выбрал бы номер получше.
Туалетная комната на удивление просторная: ванна с низкими бортиками, в такой, наверное, лежишь, будто в луже. Раковина малюсенькая, будто вся керамика ушла на унитаз, высокий и основательный, словно трон, а ее уже слепили из остатков. Нина помыла руки, набрала в ладони холодной воды, макнула лицо. В ушах еще стоит гул концерта. Вот бы уже проснуться.
Булочка сходила в душ, судя по мощному плеску, шлепнулась в ванну. Раз не позвала, значит, все нормально. Вышла румяная, намотав на себя все, какие были, полотенца: тюрбан на голове, казалось, был сделан из поломойной тряпки. Не стала обрабатывать тальком натертости, хотя они еще розовели достаточно ярко. Нина вздохнула с облегчением: она беспокоилась, что следы белого порошка могут насторожить администратора мотеля или горничную. Машинально прибрала одежду за собой и дочерью, сложила покрывало, развесила брошенные и затоптанные полотенца. В номере становилось душно. Нина включила кондиционер, выставив на нем семьдесят градусов по Фаренгейту. А Булочка, развалившись на середине кровати, разодрала шоколадный батончик и смачно откусила. Нуга, арахис, какая-то химия.
Нина плюхнулась в кресло, потянулась к прикроватной тумбочке, взяла рекламные брошюрки, приглашающие отправиться в национальный парк Йосемити по живописной дороге. Обещаны водопады, озера, секвойи, ледники…
Ну и ладно, что номер такой. Ладно, что на концерте не все прошло гладко. В конце концов они обе просто устали. Сказывается разница во времени. Надо бы поспать. Как только Нина об этом подумала, мимо номера протопала горничная, толкая визгливую тележку. За стеной бубнит телевизор. Булочка шуршит упаковкой от батончика, причмокивает и всасывает шоколадные крошки. Хватит жрать! Но внутренний крик остается беззвучным. Нине нужен воздух, она задыхается, трупики слов падают, гаснут.
– Сделать тебе чай? – наконец произносит она. – Зачем давиться сухомяткой?
– Сэнкью, мамми, я колой запью.
На черном томике Библии стоит уже открытая запотевшая бутылка. Оксанка хватает ее, оставляя на священной книге капли конденсата.
Нине вспомнился требник в руках батюшки, что отпевал Андрея. Но в этом смутном воспоминании священник больше похож на колдуна. Кондиционер дымит ладаном, голубоватые клубы заполняют номер, и Нина погружается в тревожный сон. Последнее, что она слышит, – «Ты меня стесняешься, ты меня не любишь».