– Мы же только что обедали. – Нина не успела натянуть маску все принимающей осознанной матери.
– Мне уши заложило. – Оксанка раскрыла рот, глотнула пустого непитательного воздуха. – Жвачку мы не покупали, так что мне остается делать?
– Зевать? – предположила Нина, опять неправильно.
– Сама зевай! – Булочка выдернула пачку рогаликов из бардачка и саданула со всей своей дури кулаком по пластиковой крышке.
– Что такое?
– Говори! Я же знаю, что ты думаешь…
Булочка зажала зубами уголок пачки, дернула головой, и в Нину мелкой дробью выстрелили крошки с корицей.
– Аккуратнее, пожалуйста.
– Ну да, аккуратно! – Оксана сорвалась на крик. – Я же не виновата, что меня мамочка родила с куриной костью вместо левой руки? Ну, извини, что открываю пачку зубами, как псина. Мамуля ведь не поможет, не хочет, чтобы я лишний раз ела мучное и сладкое.
– Я ничего такого не говорила, не выдумывай!
– Если ты не произносишь все это вслух, не значит, что я это не слышу.
– Булочка, ты о чем? – Нина почувствовала, что теряет контроль и над собой, и над машиной.
– Ты все время кричишь: «Хватит жрать!» Ты кричишь это за завтраком, за обедом и за ужином. Ты кричишь это, даже когда я ничего не ем. Просто видишь меня и мысленно орешь. Когда я была маленькой инвалидкой с протезом, я тебе больше нравилась, да? Толстуху с усохшей культей сложно любить, я понимаю. Твоя бы воля, ты бы меня в интернат какой-нибудь сдала с глаз долой.
– Как я сразу не догадалась, у тебя ПМС, да?
Нина вплыла в состояние, которое бывает, когда уже много чего натворил, но еще не можешь остановиться, потому что как только это сделаешь – придется признать, что произошло, и решать проблему, а пока главное не тормозить, не думать.
– А по-твоему, после месячных у меня отрастет рука и исчезнет лишний вес? – огрызнулась Оксанка.
– Не хами матери. – Нина ощутила, как заполыхали щеки.
А Оксанка как будто обрадовалась. Ее заплывшие глазки заблестели, она торжествующе вскинула культю, мотнулся пустой зашитый рукав.
– А знаешь, ты права, ты плохая мать.
В лицо Нине шмякнулся пакет с рогаликами. От неожиданности она зажмурилась. Ей вдруг показалось, что это все пространство сна. Не может Оксанка читать ее мысли, не может. И эта дорога не может быть такой бесконечно извилистой, и разве облака… разве они бывают густыми, как подтаявшие снеговики?
Вот сейчас надо остановиться, самое время, идеальный момент. Нина хотела прижаться к скале и плавно докатиться до ближайшей смотровой площадки, чтобы там перевести дух, успокоиться. Но «Жук» теперь не слушался, будто и правда гигантский мальчишка, спрятавшийся за мутной, как тень, лесистой вершиной, беспорядочно жмет на кнопки пульта управления. Машинку крутануло раз, крутануло два, занесло. Передний бампер сшиб ограждения, заставив Нину клацнуть зубами, и левое колесо зависло над белой пеленой. Потянуло внизу живота, как бывает при просмотре роликов про прыжки с парашютом или про падения с высоты. Вот и они с дочкой сейчас будто зависли в воздухе. Глухая тишина. Только внутри «Жука» что-то тоненько скрежещет. Машинка как будто жалуется, а мгла смыкается над ней, и в ушах шуршат пузыри.
Булочка тряхнула головой, точно проснулась. Стиснула в кулаке недоеденный рогалик.
– Оксана, не шевелись… – Нина перешла на шепот, будто и голос имел вес.
– Мам, я не хочу! – пронзительно взвизгнула Оксанка.
– И я не хочу. – Нина осторожно наклонилась вправо, прижав локтем пустой рукав Оксанкиного свитера.
– А если мы упадем, вдруг мне зажует там ногу?
Или машина взорвется, как в фильмах…
– Не взорвется.
– Да откуда ты знаешь! При папе ты за руль-то садилась – по пальцам моей единственной руки можно пересчитать, ты и ездить разучилась совсем.
Оксанка криво ухмыльнулась и сразу задохнулась от страха: машинка качнулась, точно ее, как лодочку, спустили на молочно-белую воду.
– У тебя вообще нет совести? – Слезы обожгли глаза, и на один блаженный миг мир затуманился.
– Есть, но недоразвитая, мамочка, как и эта кочерыжка! – Оксанка вытянула пустой рукав из-под матери. – Я уродина, я больше не хочу это выносить. Лучше умереть.
– А обо мне ты подумала? – прошипела Нина. – Где твой телефон?
Булочка беспомощно опустила глаза. Нина поняла, что мобильник выскользнул и уехал под сиденье.
– Достать?
– Нет, я дотянусь.
Нина скосилась на окно, пытаясь оценить все риски. Густой туман и лишь одна прореха, в которой видно хоть что-то. Словно старый уже не белый, почти серый пододеяльник, из середины которого ромбиком торчит узорчатое одеяло. Далеко внизу белая речушка кипит среди черных камней. Долго ли лететь до нее, сколько кувырков сделает «Жучок», сколько раз ударится о скалы, будет ли боль обжигающей, и каково это – знать, что конец через несколько секунд.