Иногда я заикался о переезде тогдашней жене, но она была бурно, наотрез против: она хоть и родилась и выросла в Кызыле, считала родной Москву, тем более что её мама, Светлана Владимировна, была москвичкой, отправившейся поднимать культуру в молодой советской Туве в середине пятидесятых.
А для меня Москва новой родиной не стала, я её и не узнал за эти двадцать с лишним лет, не прочувствовал, как говорится. Слишком огромный город, к тому же постоянно изменяющийся. Это вот Минусинск – уже два века уездный центр, немного сонный, с традициями, с обшарпанными, но тем не менее крепко стоящими на своих местах домами; с очень похожими друг на друга людьми – даже приехавшие через несколько лет становятся минусинцами. А Москва постоянно другая, другая, другая. И москвичи-то совершенно разные: много тех, кто всю жизнь в ней провёл, а остаётся рязанцем, казанским татарином, владивостокцем, смолянином, никогда там не бывав, но сохраняя говор, привычки, обычаи своих приехавших оттуда родителей.
Наверное, такой и должны быть столица и её жители. А может, это те субъективные ощущения, с которыми никто не согласится.
Перекидываю снасть ещё ближе к берегу. Здесь тоже довольно глубоко, и пескари часто хватают. Но поплавок неподвижен. Вернее, тихо движется слабым течением.
А рыба в заводи есть. Поигрывает, как в Сибири говорят, плавится. И мелочь подскакивает из воды, и более крупная всплёскивает. Но моих червей – а я уже сменил их раз пять – не замечает.
Меняю положение поплавка – двигаю то дальше от грузила, то ближе. Тоже без толку. Может, рыба чувствует, о чём я думаю: о невесёлом и смутном, – и пугается?
Ну, услышал бы кто мои мысли о родине/неродине, наверняка бы сказал: «Ты должен считать своей родиной Россию. Всю целиком. Всякое деление – от лукавого. Да и не только Россию в нынешних её пределах. Одесса – это что, не Россия? А Новоархангельск? А Павлодар?»
Подобные речи, особенно в последние месяцы, часто встречаю и в Интернете, и в телике, на радио. Очень жёстко стали говорить, с угрозой в голосе. Да что там говорить – действуют. Закрывают радиостанции, блокируют сайты, объявляют ино- агентами, сажают. В общем-то и раньше это всё было, но после 24 февраля разогналось. Вернее, судя по всему, разгоняется – дальше будет ещё жёстче.
Государство теперь без всяких хитростей, откровенно карает тех, кто против его действий. И пусть пока неофициально, но государственная измена и предательство родины снова стали у нас синонимами. И общество это с готовностью поддерживает. Попробуй вслух заговорить о том, что государство и родина – не одно и то же, – можно от общества и по морде получить…
Я побывал во многих областях, республиках, краях России. Понимаю, всё это – части моей Родины. Да, с большой буквы Родины. Но душу не щемит, не тянет заскулить от умиления и жалости на Сахалине или в Калининграде, в Мурманске или Нальчике. А здесь вот – тянет.
Сейчас, уже больше пяти лет, живу в Екатеринбурге. Но, опять же, как-то временно, что ли, непрочно. Мы купили квартиру, у меня там какая-никакая работа (веду семинар прозы) – и всё равно ощущение, что уеду. Хорошо, если с женой и ребёнком.
Заметил: жене там скучно. Нет, слово «скучно», наверное, неточное, хотя оно ведь не такое уж однозначное… Многие её подруги и друзья теперь не там, с большинством оставшихся она почти не общается. Да и моя жизнь подзависла. В первое время ходил на разные литературные вечера, в Дом писателя на Пушкинской, в подвальчик под названием «Штаб», где выпивал и дискутировал с Костей Комаровым, Евгением Касимовым. А потом стал как-то всё реже выбираться за пределы района. Комаров уехал, писательница Анна Матвеева, с которой сдружились, – тоже… И осторожно, не давя, я настраиваю жену на мысль, что, может быть, нам стоит переехать. Вот Питер, например: и у неё, и у меня есть приятели, театральная, литературная жизнь активнее, атмосфера гуще. Красивые дома, в конце концов…
Иногда я не выдерживаю и начинаю мечтать (хотя давно запретил себе это делать, потому что мечты почти никогда не сбываются), что, в отличие от неудачных в восемьдесят девятом, в девяносто седьмом попыток, поселиться в Ленинграде/Петербурге, теперь получится. Ну, пусть не теперь, а через год, два.
Ничего, наверное, что мне пятьдесят. Наоборот – хорошо ведь остаток жизни провести неподалёку от Казанского собора, Исаакия, Эрмитажа, Невы. Да и умереть в Петербурге как-то романтичней, чем в Екатеринбурге. Наверное.