Построил, осел; когда их сын вырос и поступил в институт, на постоянное жительство переехала туда и Люба… Этой весной я написал о них маленький рассказ под названием «Странные». Добрый, по-моему. Надеюсь, они не обидятся, когда он будет опубликован.
Ну и вот. Я гостил у них, помогал полоть, удобрять посадки и, ковырнув кучу перегноя, увидел буквально сплетенье дождевых червей. Сразу захотелось рыбачить. Попросил у Ильи банку, удочку.
«Да на червей не идёт почти, – сказал он. – Тут на хлеб ловят».
Я, помню, хмыкнул: «У вас рыбы-вегетарианцы».
Взял и червей, и хлеб, пошёл на реку. На червей действительно не клевало, а на хлеб пошли сорожки (или нечто вроде них, наверно, чехонь, со светлыми плавниками) и даже окуньки. Никогда бы раньше не подумал, что окуни хлеб любят.
Откуда рыбы знают про хлеб, ведь в дикой природе он не встречается… Но вот кто-то первым когда-то взял и скатал маленький шарик из хлеба, насадил на крючок и забросил. И поймал. И пошло.
Здесь я уже ловил на хлеб и сорожек, и пескарей. Посмотрим…
Конечно, вряд ли буду писать о прошлом того места, где сейчас Андреевка. О настоящем – наверное. Надо только изучить, приглядеться, свыкнуться, услышать, как разговаривают люди.
Вот прожил пять лет в Екате, но по-настоящему не изучил, не пригляделся, не свыкся. Написал несколько вещей, так сказать, на уральском материале, правда, это в основном не мои сюжеты, а те, что рассказывала жена. Она любит рассказывать, и я иногда спрашиваю: «Ты будешь об этом писать?» Если говорит, что нет, – пробую писать сам.
С годами вживаться, свыкаться становится всё труднее. Тем более что я не очень-то… как это сказать… людим. Вообще писатели мало что знают, мало что слышат. Хорошо, если воображение развито и они способны правдоподобно придумывать. А если нет этого дара?.. Прав негодовавший Гоголь: «Меня упрекают в плохом знанье России! Как будто непременно силой Святого Духа должен узнать я всё, что ни делается во всех углах её, без наученья научиться! Но какими путями могу научиться я, писатель, осуждённый уже самим званьем писателя на сидячую, затворническую жизнь?»
Мой источник здесь, в Сибири, – эта деревня, Минусинск, Абакан. Хоть и не живу, наезжаю, но тридцать лет наездов кое-что дают. Ну и когда наезжаешь, а не живешь постоянно, многое лучше видишь, яснее слышишь. Вроде бы знакомое, родное, но каждый раз немного иное, заставляющее обращать внимание, прислушиваться. И не верится, что однажды эти места станут для меня прошлым, воспоминанием, что я прекращу пользоваться этим источником.
И тут же снова ловлю себя на ощущении прощания. Вот стою, рыбачу и потихоньку прощаюсь с тем, что вокруг. Поеду в Минусинск, в Абакан и тоже буду с ними прощаться. Не значит, что больше в них не окажусь: нужно будет приехать или осенью, или в крайнем случае весной, чтобы получить бумаги по наследству, деньги с родительских сберкнижек и счетов. (Это можно сделать теперь и дистанционно, но не хочу в это вдаваться – всё же повод приехать мне необходим.) Да, наверняка буду бывать, но вот так часто и подолгу – уже вряд ли. И родителей нет, и не так легко переносятся полёты, автобусы, их ожидание и прочее, прочее. И дочка вот-вот родиться должна. И это меня уж точно на два-три года привяжет к той точке, где будет ребёнок. Разве что вырваться на пять дней, от силы на неделю по крайней нужде.
Ну что ж, появляется дополнительная причина изучать Екат подробнее. И новые, так сказать, локации: роддом, детские поликлиники, площадки, садик… Зря я маме не сказал, что жена ждёт ребёнка. Вину чувствую… Всё эта дурацкая боязнь сглазить. К тому же обстоятельства так складывались, что беременность могла в любой момент оборваться.
В конце декабря – я был тогда здесь, следил за домом, пока мама во второй раз лежала в больнице, – жена сломала ногу. Тяжело, сложный перелом, там, где лодыжка. На ровном месте сломала – в прихожей в гостях.
Её положили в больницу, сделали лангетку, сказали, что операция будет только в десятых числах января, после праздников. (Больница государственная… не помню номер… потом я там побывал – жутковатое место.) И мама, получилось, в больнице, и жена. Мама – в Минусинске, жена – в Екатеринбурге, я – в деревне… Да, в октябре я был в общем-то рад пожить в деревне, заниматься рассадкой ягоды, прибираться на огороде, надеясь, что родители поправятся. А в декабре было очень тягостно. Мороз, почти всё время торчишь в избушке, ещё и эти события, неопределённость, и дни короткие. И одиночество.
Встретил маму и через два дня полетел в Екат. Забрал жену: какой толк лежать в больнице, если операция через две недели, – ухаживал дома, помогал. «У тебя когда-нибудь было с инвалидом?» – шутливо, но, может, только внешне, так спросила жена; врачи сказали, что она может остаться хромой, ей наверняка было страшно.