И пишу так же. Сюжеты не продумываю и очень редко вообще придумываю, а беру из реальности. Один литературный критик, с которым мы позже чуть ли не сдружились, лет двадцать назад написал обо мне небольшую статью под названием «Лишний писатель». Запомнилось его вопрошение: «Кому и зачем нужны книги автора, неспособного придумать самый элементарный сюжет?» И объяснение: успех Сенчина можно объяснить причудами литературной моды.
Позже он признавался в других статьях, что не разглядел во мне настоящего писателя, но я понимаю, что тогда, вначале, он был прав. Настоящего произведения художественной литературы я не написал и теперь, после пятидесяти, вряд ли уже напишу. Почти всё у меня, за исключением разве что «Елтышевых» и «Ничего страшного», – однолинейное, в основном на пресловутом автобиографическом материале, и даже то, что издатели называют романами, на самом деле длинные рассказы или циклы рассказов, как «Зона затопления».
Шолохов написал «Тихий Дон» на автобиографическом материале: пережил сам гражданскую войну, видел, разговаривал и с тем, кому дал литературное имя Григорий Мелехов, и с Яковом Фоминым, и с купцом Моховым, и с Мартином Шамилем, и со многими другими. И Бунчука наверняка наблюдал, и свой Михаил Кошевой у них в хуторе был, и про Каледина с Корниловым слышал от тех, кто их видел. Но сюжет-то придумал. Продумал эту сложную конструкцию. А «придумал», «продумал» – от слова «думать». Думал над своим романом. А я не могу, не умею. Боюсь…
Наверное, главный мой поступок в жизни – что я в конце концов во время очередной ссоры с женой (той, бывшей) взял и ушёл. Отрубил этот кусок в двадцать лет, кусок, в котором остались дочки, кабинет с архивом, важные книги, Москва.
Отрубил не думая. Сел в поезд, уехал к малознакомой, несмотря на короткий – так называемый командировочный – романчик, женщине. И мы с ней как-то довольно легко сошлись… Впрочем, об этом я тоже уже написал. Целую большую повесть – «Русская зима». Написал, но не продумал – и вот опять прокручиваю в голове этот взятый или, вернее, данный мне жизнью сюжет.
Правда, там в финале я дал себе волю пофантазировать: героиня у меня оказывается беременной, а в жизни жена (нынешняя) хотела и не могла забеременеть. И до меня хотела и пробовала, и со мной… Ей ставили диагноз «бесплодие», и иногда она вроде бы радовалась этому, но радовалась с таким пугающим отчаянием, убеждала меня, а больше себя, конечно, что и хорошо, что не любит детей, неспособна с ними долго быть рядом, не знает, как с ними нянчиться, во что играть, да и вообще для её профессии, образа жизни – писать пьесы, ездить на фестивали, премьеры, резиденции – ребёнок как бы и не предусмотрен. Но убеждения не помогали, она чаще грустила, мучилась своим положением (статусом?), и я ужасался её будущему лет после пятидесяти.
Бездетные пожилые женщины – это, наверное, самые несчастные люди. С ребёнком можно разругаться и не поддерживать отношений, можно собачиться, можно разочароваться в нём, но всё равно ведь знаешь, что он, твой ребёнок, есть, пусть даже он – неблагодарная скотина и последняя сволочь… Ребёнок может умереть, как умерла моя сестра Катя. Родителям сознавать это, я видел, было мучительно и больно до конца их жизни. Но Катя была, она пришла в этот мир и ушла, и мы часто старались представить, какой бы она стала в тридцать лет, в сорок, какие были бы у неё дети… Да, она была. А когда ребёнка нет и не было никогда…
Я дописал «Русскую зиму» с таким вот финалом летом прошлого года, книга поступила в продажу в декабре, а в январе случилось. Бесплодие оказалось ложным. Впрочем, нужно ещё родить.