Думай – не думай, просто сложи в стихивсе её сны, ошибки, сомнения и духи —сладкие дымные запахи осени оголтелой.Как вы пойдёте, счастливые, под венец…Впрочем, напомню, однажды сказал мудрец:«Нет ничего прекрасней бумаги белой».
«Уже утро, а я к тебе всё ещё без стиха……»
Уже утро, а я к тебе всё ещё без стиха…Наполняю лёгкие воздухом – сорванные меха,но наружу ни звука. Тихо, словно рассвет в раю.И душа ещё молодая, держится на клею.
Ни с какой стороны не отходит, чистая как слеза,ещё верит в то, что случаются чудеса.И одно из чудес – твой профиль, когда ты спишь. А другое – когда вода звонко каплет с крыш
в январе (я пишу, но читается – в янтаре).Мы застыли двумя стрекозами на зареэтой новой эпохи – безымянной ещё пока.И над нами плывут поэтические века.
Пусть снаружи хоть что: потоп ли, война ли, мор.Продолжай из снов своих с душой моей разговор,обнимай её словом, не бойся, не нанесёшь вреда.Потому что именно словом обнимают души и города.
Потому что именно слово и есть бессмертие наших душ.Что до грязно лающих, завистников и кликуш,то они существуют затем лишь, чтоб был контраст.Неужели не знал ты? Живёшь будто в первый раз…
Дедушке, Михаилу Семёновичу Ревякину,
Прошедшему две войны и заставшему третью…
I
Такой большой – в шинели, под дождём,ни грамма сходства с площадным вождём,стоит и свысока на всех нас смотрит.
А мы мельчаем, вертимся, спешим…А он захочет если – до вершин!Он помнит, как они «в разведку по три»
ходили по сердитой, лютой мгле.Они недавно жили на земле —огромные старши́е великаны.
Но враг был тоже грозен и велик.Об этом написали много книг —нечитаные старые романы.
А что сейчас? Всё тот же дождь – свинцов.И снова сотни тысяч молодцовмужают – набирают вширь и в росте.
Равняются и строгий держат строй,пока ты пьёшь свой виски на Тверскойи праздно по субботам ходишь в гости.
II
И мне бы осудить, да я слаба.Я не снаружи, но внутри врагавыслеживаю и беру на мушку.
«Начни с себя!» – мне говорил отец.Я завтра же на поезде в Донецкуеду тишину из крана слушать
и грохот от распоротых небес,молитвы, что летят наперерез.И маму, посеревшую от горя:
«Когда-нибудь ведь кончится война?»Мы с мамой наблюдаем из окна,как берега захватывает море —
Донецкое. Так кладбище у насзовётся. Мама говорит: «Не ровен час,уйду туда лежать с роднёю рядом.
Прикупишь мне сосновый макинтош…»Порою слово – ядовитый нож.Не говори так, мамочка, не надо.
III
Что наши жизни для войны? Балласт.Здесь даже батальон «Донбасс Палас»по полной платит и сдаёт отчёты
в небесное бюро четырежды в году.А те, кто стали лучшими в аду,раз в пару суток провожать кого-то
по новенькой дороге на Ростов(из края роз, поэтов, блокпостов)везут на электричку скоростную
Ростов – Вальхалла. Да, такая есть…И я им не хочу ни в душу лезть,ни в сердце, как в квартиру обжитую.
И всё же что такое жизнь в раю?Когда я с первой ноты узнаюгудок завода и гуденье ветра,
что путается в грязных волосах,раскладывая смерть на голоса,ушедших вниз под землю на два метра.
«Нет никаких «сильней» или «слабей»…»
Нет никаких «сильней» или «слабей»,есть счастье – полна горница скорбейи расставаний топкие болота,где к вечеру сгущается туман…Блиндаж вы называете «карман»,войну – «необходимая работа».
А я из всей домашней чепухипроизвожу прозрачные стихи.Не будешь сыт, но голод всё же стихнет.Вкус первой строчки – розовый зефир…Ты не выходишь целый день в эфир,я спотыкаюсь языком о рифмы.
И злюсь! Какой же я порой бываю злой —не стихоносной золотой пчелой,а чёрной восьмилапой паучихой,сидящей за диваном в уголке.Застрявшая на первой же строфеподслеповатая бездарная ткачиха.