К полуночи налаживают связь.И вместо липкой паутины вязь —декоративное письмо чистовиковья.Из слов земных, почти всегда пустых,рождается и тут же плачет стих.И мне его подносят к изголовью.
И он уйдёт за самый горизонт,туда, где город-крепость гарнизонобороняет и несёт потери.Я не увижу, как он встанет в строй…Но мне потом передадут: «Сын твойвоюет наравне и укрепляет в вере».
Матвею Раздельному
Мы всё начнём не с чистого листа.Донецкий кряж – священные места.И песенка моя из колыбельныхо том, что солнце – рыжий каравай,а террикон пошёл величием в Синай…Скорее засыпай, солдат Раздельный.
Пускай тебе приснится город твой,как мама машет левою рукой,а после моет окна на дорогу,до скрипа, до небесной чистоты…Снимает пожелтевшие бинты,пока с эпохой ты вышагиваешь в ногу.
Эпохи нашей волокно – кевлар.Держи удар. Потом нас антикварпродаст построчно в будущем столетье.Автографы, бракованный тираж,изношенный дырявый камуфляж.И эту книгу про тридцатилетних.
Про поколение потерянных в раю.Я никого из вас не вразумлю,а впрочем, разве разумом, не сердцем,рождаются правдивые слова.Пишу бесшовно под колоколаи выстрелы по новым страстотерпцам.
Вне правд чужих, которым счёта нет,мой город Да и мой же город Нетстоит в степи расхристанным изгоем.Он издали – иллюзия, мираж.А ты – его бессонный честный страж!Поспи хоть чуточку перед грядущим боем…
«Канатоходство – с ночи до утра…»
Канатоходство – с ночи до утра.Как будто бы под пятками струна,и я иду, смешно раскинув руки,
тебе навстречу, через шаг дыша.И держится на петельке душа,уставшая от длительной разлуки,
окрепшая от чуткости любви.Поджилочки трясутся, но шаги —уверенны, пружинны, невесомы.
Держи меня, железная струна.Смотри в меня, донецкая Луна,как на тебя смотрели астрономы
столетие назад, когда ты в серебреявлялась на полнеба и в водеколодезной студёной отражалась.
Беспечная и вечная Луна,ответь мне, скоро ль кончится война?Я знать хочу. Я не давлю на жалость…
Канатоходства речевой предел —когда ты попадаешь под обстрел.И всё, что было до, волнует мало.
Но Бог спасёт. Пошлёт кого-то к вам,и ты не попадёшь ни в «Телеграм»,ни в репортаж по «Первому каналу».
Прожить бы так – без чёрных новостей.Я становлюсь тебе сестрей-сестрей-сестрей,хожу над пропастью, беседую с Луною.
Она молчит в ответ, что тот немтырь,и заливает серебром пустырь,и множит-множит-множит паранойю…
«грязь январская…»
грязь январскаяза пределами блиндажачеловек не прощаетсяуходит без багажа
говоритвсё что нужно имеется в рюкзакеа потом вдруг шутит мол налегке
умирать сподручнейведь даже ручную кладь разрешатему вряд ли с собою взять
человеку этому около тридцатиему по полю пашенномупредстоит ползти
огибать терриконью тушупоросшую бурьяно́м когда в зале перед концертомвключается метроном
я всегда вспоминаюкак папа меня училясноглазый папапришедший домой с ночи
говорил своей попрыгунье и дерезето что я хочу сказать тебе до БЗ
не шути со смертьюона с юмором не в ладахмой отец был долгов её любимейших сыновьях
уважално голову не желал склонятьназывал еёкогда пили за павшихмать
каждый разкогда в ночь на шахту он уходилто спускался по лестницене касаясь перил
так легко онсмертныйспускался навстречу ейчеловек осознавшийчто со смертью одних кровей
29 января 2025 года
Саше
Не надо слёз, от них невмоготу. Таращу глаз на зданий наготу, на их нутро, разбитое снарядом. Течёт из крана рыжая вода. Мне дед мой обещал, что никогда… А вышло вон как. Град спешит за градом.Над ухом дрон. В народе – комарьё. Был раньше дом. Теперь нам лишь жильё снимать в чужих дворах под звёздами чужими, но под ногами вертится земля. Мы всё равно с тобой одна семья. Я помню, что заранье знала имя…Ты мой Адам. Мальчишка среди звёзд. И между нами не один блокпост.