Хорошо, что БогПримет нас всё равно.
* * *
Как называется то или попросту нечто,Что возникает за Марсовым полем, за речьюО правилах чести, о неизбежности схватки?Что ещё, кроме отчаяния и лихорадки,Мы предложить можем времени? Частности быта,Сны и свидетельства помнящих и недобитых.
Как так случилось, что минули десятилетия,Всё было мелким, понятным, потребным до стона,Но обнаружилось, что остаются на светеПлети бессмертия и войсковые знамёна.
Аз, ни на что не надеясь, сквозь сумерки двигаюсь к дому,Дойду? Не уверен. Зато есть дорожная карта.Октябрь на исходе. Зима впереди по-любому.Но встречу уместно назначить на первое марта.
* * *
В оный часИз сумерек выйдет Селена,Надо будет вспомнить Катха-упанишаду,Сказать: я есть ты.Но разве ты – это я?
Я слишком привязанК долгому предзимью,К тёмным – на золотом – ликам,Заунывным, медленным песнямИ другим песням, ухарским и бунтарским.
Нет, я – не ты, Хотя так было бы гораздо проще.
* * *
Адские зенки раскрой и смотри,Что происходит с тобою внутри,Райские очи вовне распахни,Где наши лучшие дни?
Жест, подоконник, обмолвка, постель,Ласточка духа и дней канитель,Невыносимо другая страна,Мирные времена.
* * *
В какой-то степени жизнь прошла.Разговоры, сплетни ли? Пустые дела,Впереди – о-ля-ля – только в землю сырую лечь,Не в постель со спины красотки – о том и речь.Воин я так себе. Эпоха тоже так себе для меня.В сущности, я хотел совсем другого огня,Немного другого отчаяния, совершенно иную осень,Но кто тебя спросит.Поэтому не прошу, не надеюсь, подарков не жду,Возможно, всё это разрешится в следующем году,Но точно не к моему удовольствию, при любом раскладе,Простите меня, бога ради.Я любил Афродиту, весёлую и площадную,Она мне сказала: иди ты! – и я пошёл,Оказалось, всех нас ждала война, а не новый дискурс,Не текущий курс, не последний обол.Индусы называют подобные вещи – Рита,Вдох-выдох-вдох, и, если выжил – живи,Только часть Махабха́раты – Бхагавад-гита,Всякое сказание – о любви.
* * *
У вдумчивого советского человека был свой контрреволюционер,С шести до восьми его надо было расстрелять за сараями,К утру контрреволюционер возвращался, всё начиналось заново.Потом нравы смягчились, контрреволюционера достаточно было просто побить,Сломать пару рёбер, высадить зубы, рассечь бровь. Возвращались теперь друг за другом. Контрреволюционер скулил:«За что меня так?»
Постепенно контрреволюционер осмелел,научился давать сдачи,Теперь тот, кто победил, шёл домой первым,Ужинал, спал с женой.
В конце эпохи достаточно было просто выйти поговорить,Иногда переходили на ор, иногда – на шёпот, Возвращались в обнимку, садились за стол вместе. Любовь стала тройной.
Потом Советский Союз рухнул, контрреволюционер умер. В одиночестве человек загрустил, принялся пить горькую или зарабатывать деньги. Контрреволюционер ему снился.
Американцы ничего не знали об этой истории. Потому и просчитались.Думали – всё. Победили.Вышло несколько по-другому.
* * *
Мир долог, но непостоянен,Коварен, хоть и недалёк,Переморочит, и обманет,И успокоит: с нами Бог!
Гнут повседневные заботы,За ними – смерть и тишина,Но с неизменным «За кого ты?»Приходит старая война.
Открытые пылают датыНад одиночеством и тьмой,И в каждой армии солдатыХотят домой.
* * *
О чём я думаю порою?О том, что страх, о том, что срок,Что книг любимые героиУшли толпою на Восток,И все постельные печали,И все пастельные тонаТак обаятельно слиняли,Как только началась война.Любовь пришлось примерить снова,По шву былое разошлось —На стих Иоанна БогословаЛожится русское «авось».
Рождественское
Маленький, трогательный, удивительно уязвимый,Враг мог его растоптать, расчленить родителей, хлев поджечь.Но именно с этого дня начинается гибель Первого Рима,Из огня и дыма Возникают иная власть и другая речь.
Обычно говорят о волхвах, мастерах и магахВостока,Об их великих дарах,Дороже которых нет,Но, вспоминая, что жизньБыла и будет жестока,Мы можем отныне знать,Что есть надежда и свет.