– В смысле?!
– Я не помню, какой это был класс. Третий, четвёртый? В «Детском мире» вдруг стали продавать индейцев. Помнишь, такие клёвые резиновые гэдээровские фигурки? Это было что-то! Айфон любой – чепуха по сравнению с индейцами! Хотелось жутко. А денег нет. И ясно, что завтра их уже не будет в магазине, расхватают. Кошмар. Понятно, что родители на такую глупость денег не дадут. Да и не очень с деньгами у нас было, ты знаешь. А нужно было много. Где-то три пятьдесят, что ли, стоил набор.
– Пожалуй, граммов сто пятьдесят вискарика я заглочу. И всё. Иначе отплыву. В дальние страны. Ну и где взял бабки? Кстати, смешно сейчас, но это прежняя месячная квартплата! – Ну да. Примерно. А я помчался по дворам, по скверам, по бульварам. Собирать бутылки. Пустылки, как тогда говорили. Двенадцать копеек – поллитровая, семнадцать – ноль семьдесят пятая. Короче, метался почти сутки, набрал штук тридцать. И вот, обвешанный авоськами, я потащился в приёмный пункт. Сначала – в Столешников, в винный. Не берут. Мол, маленький ещё – посуду сдавать. Я чуть не в слёзы. Потащил наверх, к церкви. Там закрыто. Тары нет. Как всегда. В «Минеральные воды» на Горького. Но там взяли только пару штук из-под воды. А у меня в основном водочные и винные. Отчаяние прямо. Что делать?! Представь, десятилетний пацан таскает на себе полтора ящика пустой посуды. Но индейцы, сам понимаешь! Короче, пришёл сюда. Очередь – километр, опять тары нет. Реву. Вдруг старичок, такой благообразный, подходит: мол, что ревёшь, дурашка? Рассказал. Он улыбнулся, у него ещё аккуратная седая бородка, глаза добрые, прозрачно-голубые, как сейчас помню, достал эти три пятьдесят из кармана и отдал мне. Мол, ему всё равно стоять здесь, он и мою посуду сдаст. Отдал я ему всё вместе с сетками и бегом в «Дэ-Эм». Купил индейцев! Иду вниз по Пушечной, весь свечусь! И вот до сих пор помню это чувство. Сердце и замирает в груди, и одновременно где-то поверх крыш плывёт. И люди на тебя оборачиваются и улыбаются! Вот так было. Ну а ты?
– Знаешь, Дениск… – Илья взял стакан и медленно, присматриваясь, повертел его перед носом. Солнце, попадая на остатки виски, наполняло его густо-коричневым цветом, отчего совершенно простой стакан становился тяжёлым и значимым. – Меня всегда интересовали части, осколки целого. Не целое. Например, в книгах. Недавно, к ужасу, понял, что не знаю, чем закончился роман «Идиот». То есть понимаю чем, но не знаю наверняка. А фильм даже смотреть не стал. А ведь я люблю эту книгу! Очень. И часто перечитываю куски, иногда – жадно, как с похмельной жажды, иногда – медленно, ловя кайф от сочетаний слов. Для меня это как частички жизни. А общий смысл, итог неважен. То есть важен, но он понятен. Или я просто так устроен?! Понимаешь?
Денис молча смотрел в сторону Вовки, но, услышав вопрос, кивнул. Илья тоже кивнул ему и продолжил:
– И вот ещё что. Оказывается, эту жизнь можно было прожить с кем-то. В смысле, разные её части – с разными людьми. Нет, не так. Разные люди очень хорошо подошли бы к разным эпизодам жизни. Например, с Алиной одной хорошо было бы жить лет в тридцать пять – тридцать семь в Переделкино, в своём доме. Она писала хорошую прозу, и такое литературное место ей бы было в кайф. Да и мне нравятся тамошние околописательские улочки. То есть именно в этот отрезок жизни, понимаешь? Ни раньше, ни позже. А вот с Иркой хорошо было бы жить лет в сорок на Малой Бронной. Ходить в кафе и ни фига не делать. И так можно всех моих баб по жизненным полкам рассовать. Но самое интересное в другом. Я реально мог всё это осуществить в те годы. И по деньгам, и по отношениям. Но этого не произошло. И сейчас мне уже абсолютно не нужны ни трёшка на Бронной, ни особняк в Переделкино. Просто не надо. Попытаюсь сформулировать. Определённая женщина нужна в определённый момент жизни. Возраст должен соответствовать месту и человеку.
– Умно, – усмехнулся Денис. – А счастье? Счастье-то было или как?
– Счастье… – продолжил вертеть стакан Илья. – Понимаешь, сейчас, только сейчас я понял, что за всю жизнь меня любил всего один человек. Мне было двадцать пять, ей – тоже. Удивительно, но мы родились в один день, в один год. Любил ли я её тогда? Не знаю. Но то, что она меня любила, – это точно. У неё были зелёные глаза, и однажды они превратились в голубые, когда мы целовались с ней в садике у памятника Алексею Толстому на Никитских воротах. Представляешь, какое чудо? А почему не вышло, почему я тогда на ней не женился? Наверное, мне было трудно представить, что это именно и есть тот самый человек, на всю жизнь. А вдруг что-то другое появится? И я ждал. Ждать – естественное состояние человека. Но ничего не произошло. Никто, подобный ей, тогда, в наши двадцать пять, не появился. Вот моё счастье тогда и было, это уже очевидно. Точнее, это были ворота в счастье, в которые я так и не зашёл.