– Мужики, мы не рассчитали и взяли слишком много водки. Нам столько не выпить. Вы не поможете?
Мы, конечно, обалдели. При тогдашнем серьёзном опыте общения с алкогольными напитками я ни до, ни после таких предложений не встречал.
Короче, шумную толпою мы пересели за их столик. И началось… Медведи забыли о том, что в них только что не лезло. В магазин бегали ещё раза три. Часам к пяти они вдруг вспомнили, что вечером у кого-то из них спектакль! Один из этих мужиков работал звукорежиссёром в Театре на Таганке. «Работа есть работа», – твёрдо сказал кто-то из нас. И решили ехать в театр все вместе. Чтобы помочь дружественным медведям в нелёгком труде. Друзей же не бросают.
Такси в те годы практически не было в Москве. Прекрасная советская система государственных таксопарков была развалена, продана и пропита. Везде ездили частники на убитых машинах. Причём убитых в полном смысле слова. Однажды, помню, в те годы поймал какой-то «жигуль». Сел на переднее сиденье, поехали, я протянул ноги и чуть не зацепил ботинком нёсшийся подо мной асфальт! Дно прогнило напрочь! Дыра!
– Ничего, – спокойно сказал водила. – Доедем…
Но это к слову. В Театр на Таганке мы тоже поехали на частнике. Уже подъезжая, вспомнили, что всё кончилось. И надо бы ещё взять с собой. В театр же едем, там тоже люди. Они тоже хотят счастья и радости.
У Яузского моста тормознули машину, приказали ждать. Там был справа от колокольни, почти на углу с набережной, винный. Затарились и уже спокойно, в полной невменяемости отправились на встречу с прекрасным.
В тот день давали «Чайку». Премьера. Тригорина играл Николай Губенко. Остальных не помню. Точнее, не так. Из остальных помню только Аллу Демидову. Но была ли она?! Но об этом – чуть позже.
Как мы пробрались внутрь театра в таком виде, история умалчивает. Каморка звукооператоров и, по-моему, по свету тоже располагались под самым потолком, над зрительным залом.
Доползли до этой операторской. Там большое окно в сторону сцены и балкончик рядом. Продолжили на пульте, где рулят звуком. Дальше я вышел из будки освежиться. Сел на балкончике. Пытаюсь понять, что на сцене происходит и зачем. А там всё нормально, спектакль идёт, люди в шмотках прежних годов ходят по сцене, что-то говорят. Наши ребята – профессионалы же, в любом состоянии включат что надо.
Тут ко мне на балкон вышел Лёня, ему надоело сидеть в будке за стеклом. И он решил ближе прикоснуться к прекрасному. Да, он с собой ещё что-то вынес. Короче, наливаем, смотрим. Вдруг Лёня говорит:
– А я же роль Треплева знаю! Я в Ивановском театре когда-то играл.
Я киваю, мол, рад за него, сам-то до таких высот, как роль Треплева наизусть, не дошёл. Пока.
Тут Лёня резко встаёт, я спинным мозгом почуял: что-то сейчас будет…
Лёня, ныне Леонид Васильевич, хватает лонжу, канаты такие, в изобилии висящие под потолком, для всяких сценических нужд, и громогласно объявляет:
– А я сейчас на лонже через зрительный зал р-р-раз – и выпрыгну на сцену! И будет два Треплева! Представляешь, какая режиссёрская находка! В «Чайке» два Треплева!
Надо понимать, что это театр. Помещение под потолком. Слышимость идеальная. Голос у Лёнечки поставленный, актёрский. Зрители подняли головы и смотрят наверх. Актёры на сцене произносят текст на автомате и с интересом смотрят в нашу сторону: мол, чем же всё закончится.
Чем, чем… Лёня схватил ту злосчастную лонжу и прыгнул вниз. Я успел схватить его за ноги. А так как всю жизнь был хлипким, жилистый Леонид явно побеждал в перетягивании каната. Не хватало только ещё и мне повиснуть над залом, держась за Лёнечкины ноги.
На крики из будки выскочили Андрей Миролюбов и один из этих самых звукорежиссёров. Один схватил меня, чтобы я не улетел за новоявленным Треплевым, другой тянул канат с висящим над залом Лёней.
Надо ли говорить, что всё действо сопровождалось разнокалиберными словами, довольно точно выражавшими суть происходящего. Зрители уже совсем перестали смотреть на сцену. Все ждали развязки… Наконец Лёне надоело висеть, аки бабуину, над зрительным залом, он перестал рыпаться и читать текст чеховской пьесы, и мы аккуратно втащили его обратно. На сцене объявили антракт.
Мы радостно стали отмечать спасение Лёни. Он воодушевлённо рассказывал, что два Треплевых на сцене – это не предел. У него ещё много захватывающих дух режиссёрских находок. Дверь в конуру открылась. Вошёл багровый от ярости Николай Николаевич Губенко.
– Вон отсюда! Пьянь! Что это за люди?! В театре! Вы хоть понимаете, что весь зал смотрит на вас, козлов?! Наверх, а не на сцену! – И потом добавил, уже тише: – И, судя по всему, у вас тут интересней…