Расходящиеся лучиками от уголков глаз многочисленные бороздки говорили о том, что он любит много и добро смеяться. Этакий старичок из “Репки”, где бабка – за дедку, мышка – за Жучку. Да и сам он был какой-то сказочный. – Это хорошо, что ты непохожий. Очень хорошо, – сказал волшебный дедушка.
Только в этот момент я вдруг сообразил, что передо мной Василий Михайлович Песков. Я его раньше никогда не видел вот так, на расстоянии руки.
Всё детство я провёл в коммуналке в центре Москвы на двадцать два человека. Телевизор был не у всех, он тогда был магией. Окном в мир, машиной телепортации во времени и пространстве. А все люди из телика – инопланетянами. Потому что ведь невозможно, чтобы кто-то “оттуда” мог ходить в магазин за кефиром или не гасить свет в уборной.
Одним из таких “пришельцев” был Василий Михайлович Песков из передачи в “Мире животных”. Сейчас это трудно представить, но мы, дети, во дворе играли в “мир животных”. В звероловов и спасателей… Представляли, что спасаем животных от всяких напастей, а во главе нашей команды стоял, естественно, он. Неторопливый, основательный, добрый.
Уже много позже я читал его удивительные рассказы в “Комсомолке”. О чём они были? О живности всякой, о природе и погоде? И да, и нет. Каждый из них больше был похож на исповедь человека, ощущающего счастье жизни. Сейчас пишу и понял, что сокращённо “Мир животных” – “Мир жив”. Вот, собственно, об этом и втолковывал Василий Песков нам, неразумным…
И вот он, тот самый, легендарный и прославленный, так запросто со мной беседует.
– Что говорить будут, ругать – наплюй, – негромко вещал Василий Михайлович. – Пустое. Оставайся собой. Я же читаю, что ты пишешь. Всё правильно делаешь.
Я подумал, что я ослышался. Он читал меня? И хвалит? Человек, которого я всерьёз считал чуть ли не единственным журналистом в стране? Реальным журналистом.
Какими были Хемингуэй и Симонов, Стейнбек и Визбор. Кумир детства. Тот, кто брал первое интервью у Гагарина и чьим “Таёжным тупиком” зачитывалась – и это не метафора – вся страна.
Да нет, быть не может. Человек пожилой, просто обознался. Я даже успокоился от этой мысли.
И подумалось вдруг, что такая судьба, как у Василия Михайловича, в наше время невозможна в принципе. Он мог состояться только при советской власти. Когда паренёк из дикой глухомани, без университетского образования, только окончив сельскую школу, благодаря феерическому таланту и Божьему промыслу мог попасть в ведущую газету страны – “Комсомольскую правду”. А тогда работать в “Комсомолке” было несопоставимо круче, чем сейчас приклеиться к “Газпрому” или даже к Администрации Президента.
– Я вижу, ты мечешься, – продолжал Песков. – Это пройдёт, главное – пиши.
Он говорил минут пятнадцать. Я, свыкнувшийся с мыслью, что меня с кем-то спутали, кивал и потихоньку наблюдал за собеседником. Он был красив, как красива сама природа. Как валун, покрытый мхом, невесть откуда оказавшийся в еловом лесу; как камыш, дрожащий от утреннего холода, у небольшой речушки; как сосна, изогнувшаяся к небу, на песчаном косогоре.
Наконец он протянул мне руку, развернулся и пошёл по коридору. Зеленоватая куртка распахнулась и издали отчётливо походила на крылья. А я несколько минут стоял потрясённый…
Есть какая-то высшая справедливость в одном факте биографии Василия Михайловича. В 1964 году он получает главную премию страны – Ленинскую. За свои книги и очерки. В этот же год на эту же премию в разделе литературы выдвигается Солженицын. С “Одним днём Ивана Денисовича”. Наша литтусовка тех лет с упоением ждала присуждения этой премии именно ему и задохнулась от злобы, когда её получил Песков. Обоих писателей уже нет на свете. Господь им судья.
А “Шаги по росе”, “Дом с петухом”, “Речка моего детства”, “Окно в природу” и другие книги Василия Михайловича продолжают врачевать приболевшую Родину, согревают её добром и по кусочкам, как цветастое крестьянское одеяло, нежно и бережно сшивают её заново».
Вот такая была заметка. Я честно думаю, что А. И. Солженицына будут перечитывать только из-под палки, а Василия Михайловича Пескова – для души.
Кстати, в этом же, теперь солженицынском, подъезде жил именно в те же шестидесятые-семидесятые годы мой одноклассник Реваз Мурманович Джахуташвили. Грузин московского розлива. И я у него бывал миллион раз. (Я описал его день рождения, школьное, с испитем рома «Гавана Клуб», в повести «Воскрешение на Патриарших». Она вышла в 2019 году.) И никакого Солженицына я там не видел, хотя его имя уже тогда было на слуху в нашей центровой среде. Странно. Человека с импозантной бородой заметили бы. Но, может, не до этого тогда было.