Шпалой по спине – больно. Даже палкой по спине – больно. – Деда, а на войне тебе страшно было?
Дед ладил длинный черен.
– Страшно, – кидал небрежный ответ, не отводя серых глаз от влажного светлого дерева, так вероломно обнажённого его жилистыми руками.
– А как это, когда тебя ранят?
– Как шпалой по спине огреют, – отчеканивал дед, в прошлом железнодорожник, теперь, пропитанный креозотом, во всём видящий связь с работой на железке. – Из палки стрелять не страшно. Не убьют. Я бежал на выселки играть в «войнушку».
Сентябрь 1999 г.
Шпалой по спине – больно. Узнал я в девятнадцать лет. Боль, пронзив, уронила на землю, пригвоздила. Облепленная грязью и кровью, как панцирем, голова гудела, подпрыгивала на упругих носилках, небо смазалось в чёрно-буром отпечатке. Дальше – пустота. Рельсы уходят на восток, несут скрип металла, стук и гам, крики и всплески звуков. Там, на востоке, стоит дед, крепкий и статный, улыбается, мол, как, внучек, шпалой по спине. Не церемонится, сантименты для него – бабская затея.
– Больно, – цежу сквозь зубы. Из губ вылетает бульканье.
– Руку резать, – вместо рельсов проскрипел железный голос, мелькнуло лицо, одно из тех, которые я видел десятки за армейский год. Взгляд – циничный, холодный, равнодушный – обследовал моё беззащитное тело, сверлил насквозь, искал скрытые изъяны. Секунду остановился на животе, опустился ниже. «Чего там, чего?» – хотелось крикнуть этим глазам. Но голос не подчинялся, застрял в ослабшем теле.
– Резать, – отсёк он, и, словно поддавшись слову, болью отозвалась моя рука.
Рядом скрежетали зубы, хрустели кости. В сукровице и чём-то липком летели в вёдра, как лишние куски, части выжившего человека.
Гул и стоны сцепились в тугой узел. Крепкие руки внесли носилки, на которых метался сгусток крови и перемолотой плоти, исторгал истеричный крик:
– Пристрели меня, пристрели!
– Наркоту колите, – крикнул кто-то надо мной. Всё те же холодные глаза. Он промокнул скомканной тряпкой мокрое лицо, без брезгливости поднёс ко лбу измазанную кровью руку, растёр саднящее алое пятно.
– Сохранить можно, – где-то за моей головой возник новый голос.
Циничный сморщился, искривил губы.
– Я сам. Разрешите, – снова тот же голос «в головах».
– Делай. – Циничный махнул рукой, направился к сгустку крови и плоти.
Я валялся на жёлтой казённой простыне, влажной от моего остро пахнущего пота, глядел на руку, живую, как и я сам. Чему-то тихо радовался, комкал, прятал эту радость от чужих глаз, мысленно трепетал, чувствуя, как сила наполняет тело, целое, с целыми руками и ногами, головой, разглядывал каждый палец, невредимый, без алой царапины. Я был счастливчиком.
Мысли собрались в единый механизм (который заработал исправно, без сбоев), потекли плавной линией. Одолжив бумагу, конверт и ручку, я начеркал письмо домой. Короткое, пронизанное одной главной истиной: я жив.
Сентябрь 2023 г.
«Я жив. Жив двадцать четыре года спустя». Кому я это сказал?
Рядом со мной – Лёха, похож на моего соседа по госпиталю на второй чеченской, с таким же продолговатым светлым лицом, какой-то блаженной улыбкой, спокойный и молчаливый, над светлыми глазами совсем незаметны брови, словно выцвели на солнце. Длинная рука перебита в плече, перетянута жгутом, рукав набух от тёмной крови, пахнет ржавчиной.
С нами Ося, из Осетии, идейный доброволец, обросший, как йети, всё тело покрыто жёстким чёрным волосом, и сам он, как йети, здоров, плечист, если ухватит тонкую берёзку, вырвет с корнем и хлёстко приложит о землю. Теперь Ося похудел, почернел, глубоко запавшие глаза смотрят остро, со звериным голодным остервенением. Нам бы с Лёхой и Ульем умудриться его приручить.
Улей – внешний антипод Оси: низкий, на коротких ногах- пружинках, с лысиной по всему лобастому черепу, на висках волосы отросли, топорщатся рыжими клочками, глаза хитро- ласковы, как у бездомной кошки, просящейся на постой. Улей всегда погружён в свои мысли, соткан из мыслей, наверное, философствует про себя.
Над густой желтизной жужжит «птичка».
– Вот, счастье принесла, – сказал Улей.
– Счастье наше будет за рекой, когда к нашим проберёмся, – зло ответил Ося. В «птичек» и счастье он не верит. Он верит в смелость и холодный рассудок.
Лёха пошевелился, проглотил скопившуюся слюну, осторожно тронул раненую руку. Я знал, что его рука медленно умирает, под загрубевшей тканью чернеет кожа, гибнет плоть. Я знал, что эту руку, как ненужный кусок, отсекут, переломят кость, оставят порожний, наполненный воздухом и запахом солдатского тела рукав. Я видел такие рукава в госпитале двадцать четыре года назад.