Моя рука, раненная в девяносто девятом, отозвалась тупой болью в двадцать третьем, откликнулась на тягучую боль в Лёхином плече.
Октябрь 1999 г.
Пахло чужими телами, йодом, спиртом, чем-то химическим и медицинским. Мои дни проходили в крепком сне, я забывался, видел мать и деда, между мной и этими лицами, возникавшими во сне, вилась тонкая пелена, живая и радужная.
Палата, наполненная хрипами, кашлем, голосами, свистом в лёгких и стонами, копила нас, как ненужную мелочь, в жёлто-белых стенах. Коротко остриженные, в полосатом облачении, с землистыми лицами, согнутые крючком, мы, как тифозные, передвигались с тихим шелестом в этой копилке. Там, где у тела должны быть ноги, тонкое покрывало плотно прилегало к матрасу. Болтались пустые подогнутые рукава. Среди этих серых и согнутых быстро лавировали медсёстры, медленно скользили врачи с усталым, равнодушным взглядом, объевшиеся зрелищем исковерканных молодых тел.
Рядом на койке сидит Лёнчик, внимательно осматривает в кусочке зеркала бледное лицо, впалые щёки, выпученные в постоянном удивлении глаза, в этом взгляде мне всё время читается одно и то же: «Как это так? Как это так?».
Он давит пальцами крупный на лбу гнойник. От этого зрелища меня коробит, хоть и видел скверну, грязь и сгнившую плоть, но здесь, среди чистых простыней, вымытого пола и запаха хлорки, человеческое тело грубо исторгает своё несовершенство.
– Мне скоро домой. – Лёнчик растёр красный от раздавленного гнойника лоб. – Теперь всё, больше на передок не возьмут. – В голосе слышится надежда, что теперь всё будет иначе. Здесь не говорят про свои увечья, но Лёнчик иногда нарушает негласное правило. – У меня полный живот осколков. Часть желудка удалили, часть кишок. – Рукой он водит перед животом, указывает мне путь бесшабашных осколков, разорвавших живот Лёнчика. Его кишки меня мало заботят, мне нравится моя целая рука, забинтованная, как маленькая мумия. Из бинта торчат целые пальцы, красно-синие и отёкшие от безделья.
– Вон того без ног привезли. – Лёнчик увёл глаза, перешёл на шёпот. – Держали за руки его, головой об кровать бился, орал, чтоб ему вернули ноги, а потом, когда успокоился, бормотал, что они болят. Ноги-то.
Безногий лежал в дальнем углу палаты, по диагонали от моей койки, его усечённое тело покоилось под одеялом. Мне были видны только подбородок и синие от щетины щёки, торчащий нос, острый, как у покойника, уткнувшийся в спёртый больничный воздух. Грудь парня медленно поднималась, руки лежали на впалом животе, осторожно перебирали складки ткани. Он напомнил разбитого параличом деда, равнодушного ко мне и к жизни.
– Здесь много истерик случается. Башка начинает болеть. – Лёнчик тронул висок с надувшейся синей веной, которая пульсировала под смуглой кожей. «Контужен был», – решил я, глядя на эту венку. И чего она мне далась? «Тоненькая жилка бьётся у виска, где светлеет Шилка, там себя искал, в травах беззаботно цвёл до сентября», – напел я и оборвал, прилёг на койку, ошарашенный мыслью, что я – несказанный счастливчик, тронул туго забинтованную руку, нывшую с особым усердием по ночам. «Боли-боли, моя рука, – протянул про себя, – ты у меня одна, задрочная, другой не будет никогда», – отвернулся и рассмеялся в стену, стыдясь откровения и открытия своего порочного тела, словно бы мысли мои стали осязаемы и оттого доступны всем.
– Щас торчать будем, Денис. – Лёнчик толкнул меня в спину.
– Чего? – отлип я от подушки.
– Леночка идёт. – Он сказал это, словно посмаковал каждый звук, провёл языком по краю сточенных зубов.
Леночка врывалась в палату, обдавала жаром здорового тела, запахом липких подмышек и дешёвых приторных духов. Её упругость и лёгкость, налитые спелостью, бражным вином и густым мёдом икры, руки и груди наполняли теплом чужую уставшую плоть. Никчёмность и неполноценность наших худых и жилистых тел, по-мальчишески робких, были серым пятном на фоне её переливчатых отсветов. На Леночку не нужно смотреть, эта женщина создана для осязания, крепких мужских рук и быстрых наглых губ.
При виде Леночкиных ног уныло-пустые глаза наполнялись одним чувством – чувством жажды, граничащим со звериной похотью, языки прилипали к нёбу, готовые сыпать похабщину, как только Леночкина спина, обтянутая белым халатом, скроется за дверью. Мы ловили её движения: тонкий пальчик на вене прижимал к синему руслу иголку, ранил кожу. По искусственной жиле сочилась прозрачная жидкость, наполняя чужую кровь. Укол – как продолжение короткой жизни.
Удерживая взгляд на Леночкиных бёдрах, упруго-напряжённых, на склонённой спине и широкой пояснице, переходящей в совсем не подходящую к её полным ягодицам точёную талию, я сдавался, отворачивался к стене, пряча свой мальчишеский стыд, как дымящийся в кулачке окурок.