Я стыдился своих неуверенных девятнадцати лет, но сжимал их в ладони, как самое драгоценное, что есть в жизни. Стыдился того, что среди этих псевдодрагоценностей физически не знал женского тела, лишь в мыслях рисовал его, мягкое и ароматное, липкое от моего пота, облитое теплом и сиянием. Искусственных, как продолжение моей мысли, я видел на кассетах, широко раскрывал глаза, зрачки пульсировали, выцеливая крупные и срамные детали, но оттого – самые настоящие, истинные. Истина срама была проста: мужчина перетекал в женщину, женщина перетекала в мужчину, мешались запахи, жидкости и дыхание в едином плотском куске. Моё тело отзывалось теплом в животе на эту истину.
– Леночка, а чем вы заняты сегодня вечером? – чей-то голос. Наверное, того бритоголового, буйволиного обличия. Самоуверенный и наглый, он заберёт мою Леночку. Моей, конечно, она не была.
Леночка. Леночка. Из имени вытекает маленькая мочка, которую можно прикусить зубами, а потом из этой мочки, как из капли крови, родится сама Леночка, её тело.
Утром под мерный, пронизанный розово-золотистым светом сон возникает Леночка, и всё тело, налившись густым соком, ячменным суслом, отзывается каждой клеткой на эти воспоминания, пульсируют россыпи вен и капилляров. Беззастенчивая молодость и только радость, безмерное счастье, что есть тишина, есть утро, тёплая и пахнущая моим телом постель, и целые руки, ноги и голова.
Май 2000 г.
Потянулся, почувствовал силу, до щекотки сжал кулаки, растёр обросший затылок. Дед не спит, сидит у окна, ждёт моего прихода. Чтоб показаться на кухне, нужно запрятать свой срам под штанами. Воспоминания о Леночке дают о себе знать в животе.
– Привет, дед, – плескаю на опухшее лицо тёплую воду из умывальника, нарочно громко бряцаю по железному набалдашнику, чтобы этим шумом разбавить густую тишину. Бабуля хлопочет по хозяйству: кормит кур, или стирает, или полет, или… Да этих «или» много у неё в голове. В моей – пока пустота.
– Выдрыхся. – Дед гвоздит словами, его бесцветный от старости и болезни взгляд упирается в мой затылок.
– Угу. – Я выплюнул зубную пасту, прополоскал рот, провёл языком по гладким зубам. Рассмотрел в зеркале скуластое лицо, аккуратно обритые виски, чёрные углы бровей, такие острые, что можно кого-нибудь поддеть ненароком, зелёно- серые глаза, пробивающуюся на мужественном подбородке щетину. Словом, я был хорош. Наверное, я похож на отца, которого не помню. Он появился однажды в моём тусклом, как сепия, раннем детстве. Отец был пьющим и дурным во хмелю. Дед в порыве гнева секанул топором по его голове, срубил с кожей клок волос, как трофей и свидетельство своей силы и правоты. Из-за чего заварилась такая взбалмошная круговерть, я не знал. Эта взбалмошность мне была неинтересна.
Пошарил глазами по столу, нацелился на сковороду с большими гренками, напитавшимися постным, как говорит бабуля, маслом, молоком и солоноватым яйцом.
– Чего думаешь теперь? – Дед внимательно смотрел, как я с жадностью поглощаю раскисшие в яйце куски хлеба.
– Ты о чём, дед?
– Работать куда? Как жить? Шататься не дам. – Он хлопнул ладонью по столу, звоном отозвалась ложка в стакане.
– К Серёге пойду на железку, – успокоил деда. – А куда ещё здесь?
Вена, жила, жизнь станции Рассвет – железка, тугие гудящие провода, ряды серых столбов, шум и запах угля, смешанный с креозотом. Здесь всё и все пахнут креозотом: дом деда, построенный из шпал, сам дед, бабуля, теперь и я. Креозотом я пах и в армейке, в Чечне, и этот запах, въевшийся в тело, перебивал все остальные: пота, крови, тлена.
– Ладно, пошёл я. – Оставил пустую сковороду и россыпь яичного белка.
– Опять поедешь? – крикнул дед вслед. Я не ответил.
Моя радость продолжалась во дворе, клубилась туманным дымком над сырой крышей «девятки». Машина пускала парок, нагреваясь на восходящем солнце. «Девятку» я взял на выплаченные чеченские, прослушав назидания от бабули, деда и матери, что «надо бы купить жильё, свой угол», в который приведу семью. «Семьи нет, угла мне не нужно, – рассуждал я, упиваясь своим счастьем, оглаживал захватанный чужими руками руль, пахнущий сигаретами, отшлифованный пальцами. – На кой мне семью ставить в угол?»
Красная «девятка», как и Леночка, – мои витиеватые мысли, от которых начинало усиленно биться сердце, прогонять кровь, раздувать жар, чтобы потом сжать его в комок и запустить в живот.
Сентябрь 2022 г.