Валёк, ушедший добровольцем на СВО, после компенсации за ранение купил «китайца».
С Вальком мы вместе трудились на железке. Он пригласил меня обмыть этот лак и глянец, наглые и агрессивно настроенные фары, отекающие плавными линиями боковины, бамперы и крылья, зубастую, как акулья пасть, решётку.
Моей цены хватило на красную «девятку». Валёк наскрёб на распухший кроссовер, так беззастенчиво списанный жителями Востока с японского автопрома, теперь слепленного одним комком в прогоревшей мечте Валька. «Лучше бы угол купил», – вместе с водкой цедил в себя мысли. Разом за меня говорили мать, бабуля и рубил дед, всё так же сверля мой затылок взглядом. «Вот когда настигла меня зрелость», – колыхнулось в сознании. Да, зрелость раскисает в нас болотом, когда твоим языком начинают назидательно болтать предки. Молодость глуха и молчалива. Молодость создана для чувства.
– Когда домой едешь, думаешь: ну всё, столько наворотить нужно здесь. И всё срывается. – Валёк издал губами шлепок, выплюнул с сожалением слова. Время от времени он любовно смотрел на акулью пасть: ему о чём-то важном говорили эти серебристые решётки и прищуренные фары. Я же видел в них только злорадство и обман.
– Ты помнишь себя после армейки? – спросил Валёк.
– Да там и помнить нечего: пьёшь, спишь, спишь, пьёшь. В один прекрасный момент глаза открываешь: семья, работа и вся побочка.
– Побочка, – он усмехнулся, выгнул дугой чёрную бровь, – скажешь тоже. Мне, наверное, жениться надо.
Я пожал плечами. Откуда мне было знать, нужно жениться Вальку или нет.
– Ты вот как женился? – Он наклонился, закурил в кулак, прикрывая от тёплого ветра огонёк. Протянул мне пачку с угрожающей надписью красными, как сигнальными, буквами: «импотенция».
– В ЗАГСе. – Отодвинул пачку, брезгливо откинул мужской недуг, словно боясь подцепить что-то паршивое. Яйца хотелось уберечь. Для чего-то ещё они мне пригодятся. Я сохранил их в Чечне и в «девяностые». На гражданке их нужно не прошляпить. – Я же не курю. Три года уж как.
– Нет. Вот как ты женился? – не унимался Валёк, ворочал ленивым от водки языком.
– Валёк, это дело случая. А так мой тебе совет, – я потянулся за бутылкой с надписью «Архангельская», – бери ту, которая мозги мыть не будет.
– А твоя не моет?
– Моет, – утвердил я и разлил водку по стопкам. Не удержал горькие капли, пролил на стол. – Чтоб не мыли, таких не бывает.
– Тогда не жениться?
– Тогда не женись.
Выдохнули, хохотнули, выпили.
Мы сидели под старым навесом, окружённые кучей ненужностей и барахла, удачно вписывались в эту картину, превращаясь в такой же хлам, проспиртованный, в сигаретных клубах. Рядом лежал пёс Валька́ по кличке Туман. У пса были грустно-мудрые глаза, отрешённые, такие, словно ел он эту жизнь веками, объелся и устал, да вот никак не умрёт. Бессмертие – страшное наказание.
Рядом желтели квадраты картофельной ботвы, в которую розовыми каплями пролились цветы космеи, глядевшие на нас любопытным жёлтым глазом, мешались томаты, переросшие огурцы-семенники, кисло-солёные, с россыпью твёрдых семян, которые я ненавидел в детстве. Через дорогу, напротив огорода, стояли старые охристые двухэтажки, в одной из которых Валёк снимал квартиру.
– Нога как? – спросил я из любопытства – или всё же жалел ещё молодого чёрно-чёрного Валька.
– Нормально. Чутка побаливает. – Похоже, ногу он свою не любил. Не любил так, как это делал я со своей уцелевшей рукой. «Такая рука и самому нужна», – и сжал до хруста кулак под столом.
– Вот скоро подзаживёт, обратно. – Валёк вонзил зубы в кусок обугленного шашлыка. Над его головой с отросшими волосами вились мелкие осы, бились возле мяса. Валёк осторожно смахивал их рукой, не решаясь давить. Этот страх перед осами после фронта был нелепым, наигранным. Но Валёк не врал. Пробыв на гражданке месяц, он плавно вернулся в эту оглохшую ко всему и всем жизнь. Но руки. Его выдавали руки. Я зацепился взглядом за эту грубую кожу и ногти, угловато остриженные, чёрные, обмазанные липкой грязью, которая не смывалась пеной и водой. Глянул на свои, аккуратно- округлые и чистые, старательно выскобленные за двадцать с копейками лет.
Эти двадцать лет назад я говорил с отцом Валька, приткнувшись в угол жарко натопленного вагона.
– Нет, я своего Валька не отпущу в армию, – говорил он, делая затяжку.
– Заберут. – Я был спокоен.
– А я откуплю. – Он размял крупными пальцами окурок в консервной банке. – Вот чего ты там доброго видел, а? – Уставился на меня.
Я не знал, что ответить. В прошлой армейской жизни было всё: марши на плацу, пение, желание крепкого сна и бессонница, молитвы, стыд, беда, спасение.