В армию Валька́ всё же не взяли из-за «недовеса». С быстротой кролика Валёк выдал на свет двоих сыновей. Теперь он сидел передо мной, зажав в прокопчённом кулаке дым сигареты. Умерший пять лет назад отец Валька́ говорил во мне: «Чего там доброго, а?»
– Только давай без этого гона, – резко отсёк он. Я замешкался, осы, оторопев, замерли на сукровице от шашлыка. – Я знаю, щас начнёшь: а на хрен ты машину взял, а на хрен «китайца», а чё не квартиру?
Он поник, низко опустил голову, тяжело покачал наполненным хмелем черепом. Он был пьян. Водка, влитая внутрь, действовала быстро, как самый лучший яд.
– Не скажу. Это здесь ни при чём.
– А что при чём? – Он вскинул на меня глаза, выгнул брови, подпирая толстую на лбу кожу, обожжённую и пропитанную солью.
– Дело ведь не в машине. У меня, например, вшей после Чечни только на «девятку» хватило. – Вспомнилась ярко-красная лейба, вульгарная, как женщина на панели. – Дело в конечной цели. Чтобы всё это не зря было. Если уж погибать, то, понимаешь, как у Шукшина, не за понюх табаку. – Я внимательно оглядел Валька́, примериваясь выследить по движению его глаз и влажных губ, понимает ли он меня, помнит ли Василия Макарыча. – Знаешь, в самый сложный момент можно рукой махнуть и сказать: а хрен с ним со всем. И умереть, зная, что всё не зря. Деньги, машины – бог со всем с этим. Это другой вопрос. Главное – знать надо, для чего я умирать буду сегодня, завтра, через неделю, через год.
Сентябрь 1999 г.
«Для чего я умру?» Я лежал под тяжестью чужого тела. Эта тяжесть копила в себе запахи, источала гарь, пот, кровь. Котловина наполнилась месивом тел, оторванными конечностями, кусками человеческого мяса, остовами сгоревших БМП, гильзами, порохом, металлом. От запахов в горле стоял комок, подкатывала тошнота.
Низину с высоты простреливал снайпер, ловил едва заметное шевеление, пускал острую горячую пулю. «Сучка, – проклинал я про себя блеск оптики на высоте. – Я доберусь до тебя и выдавлю глаза, пальцами, медленно и с наслаждением». Я перестал бояться, я стал маньяком и циником. Выдавить глаза тому, кто хочет погасить блеск твоих, – справедливость и закон мироздания. Убей того, кто хочет убить тебя, – моя простая истина.
Ноги занемели, грудь и спина стали рыхлыми, наполнились густотой, словно напитались кровью тела, мирно существовавшего на мне. Под лопатками пробегали разряды тока. Они возникали где-то в ногах, быть может, сама земля пробивала к уставшему от скверны человеку путь. Ток устремлялся в живот, наполнял руки, кончики пальцев. Чтобы остаться незамеченным, нужно научиться дышать: плавно, без рывков втягивать воздух, пахнущий разлагающимся мясом, задерживать его в себе, напитывая изголодавшийся по свежести мозг, после так же плавно выпускать на волю ещё горячий выдох.
Я выжил. Я добился своего. Что будет дальше: снайпер прострелит мой оголённый бок (солдатик, лежащий на мне, тяжёл, но мал, чтобы панцирем закрыть моё тело), я умру от жажды, я умру от потери крови, я умру от тоски и неизбежности, что суждено остаться в этой котловине. Медленно умирая, я буду завидовать солдатикам, тем, что погибли быстро, получив пулю в голову, осколок в череп.
Резкий щелчок. Сработала «плётка», выпустила залп, разрезала воздух. Но я ещё жив, бок цел, жар не обжигает внутренности. В этой котловине я не один, тот, кто выдал себя, – сдался. Быть может, кто-то ещё в этой сырой пади караулит жизнь, плавно всасывает воздух, наполненный тленом.
Онемевшая рука пульсировала болью, медленно из раны сочилась кровь, вместе с ней – моя жизнь. Я счастливчик. Но глупый счастливчик. Насколько хватит этого счастья? Я слышал лающий разговор, остервенелую ругань, россыпь очередей. Пропитанные порохом руки переворачивали на спину ещё живые тела, обросшие лица нависали над бурыми скулами и опустевшими глазами, загораживали чистоту кавказского неба, блеснув оскалом, посылали в лоб пулю.
Рядом с головой прохрустели шаги, рывком подняли с земли мой АК, с лающей перекличкой кинулись на высоту. Я счастливчик. Мне не послали пулю в лоб. Вместо жизни у меня забрали АК.
Я запутался во времени. Быть может, я уже умер, я уже в чистилище, можно повернуть голову, огладить облепленный грязью затылок, стащить со спины мокрую от пота и крови хэбэшку. Раньше солнце светило над котловиной, теперь осталась тень. Если было солнце… Я ещё жив. Чистилище для меня отменили.
В низине скопилась прохлада, густой воздух, напитавшийся запахом листвы, трав, воды, и всё это, такое чистое и прозрачное, должно смешаться с кровью, порохом, гарью, обмараться о ржавчину мёртвых тел.