Внутренности скрутило от голода, губы обсохли, покрылись твёрдой коркой, два чувства боролись во мне, но физиология родила третье, ставшее сильнее. Обезвоженный организм отринул последнюю остававшуюся во мне влагу, солёную и едкую. Я зажмурил глаза, про себя проклял блеск снайперской оптики, ослабшее тело и весь мир, наблюдавший меня с высоты. Под животом растеклась сырь, грубая ткань отяжелела от влаги, коже стало тепло. Я знал, что скоро это тепло остынет, прилипнет к ногам холодом мертвеца. Я лежал один на один со своим стыдом. Тот, кто лежал на мне, молчал.
Я видел тела перед смертью, в момент смерти, исторгшие грязь из организма. Всё это на войне было естественным, не вызывало чувства стыда, гадливости, смеха. Война лишь подтверждала, насколько человек беззащитен.
Проглотил соль. Соль здесь ни к чему. С этой солью ты можешь бежать к матери. Просоленный мальчик. Мальчик, мальчик. Наверное, теперь с седыми волосами.
Солнце скрылось, погасло. Наступила ночь, приближающая смерть. Влага под животом ещё сохраняла слабое тепло, но по ногам потекла прохлада. Пальцы в берцах занемели, кровь отхлынула от них, циркулировала в области живота и чуть- чуть в области сердца. Зубы выбивали тихий лязг, танец резцов. Солдатик на моей спине забирал последнее тепло, давил свинцом. Я слышал, как осыпается камень под чужими ногами, как несётся с высоты к котловине голос.
Падь озарилась огненными вспышками, красно-жёлтые шары и бутоны набирали силу, расцветали высоко надо мной. Я не видел их сияния и ужасной красоты, но в этих отсветах из темноты появлялись и росли чёрно-зелёные, облитые алым заревом мёртвые тела, остовы сгоревших машин, гильзы, перекопанная множеством ног и разрывами снарядов земля.
Работала артиллерия. Залпы летели с востока и севера, чертили пути с юга на запад, обжигали ночной воздух, коверкали пространство в моей гудящей голове. Огненные разрывы ложились по целям, срезали верхушки деревьев, дрожью отдавались в груди. Затаившись, я ждал, когда в моё тело ударит жар, разорвёт его на куски, оставляя глубокую порожнюю воронку с острым запахом гари, могильной сырости, пороха.
Наши брали высоту. После стихнувших взрывов падь наполнилась гулами, голосами, засвистели автоматные очереди, засквозили яркими нитками трассирующие, указывая расположение своих и чужих. Я приподнялся, расшевелил солдатика на своей спине, выполз, почувствовал лёгкость живого тела, ёмкость освободившихся лёгких, задышал часто, со свистом, жадно проглатывая куски воздуха. Захлебнулся от нетерпения. Отполз от прикрытия, от моего солдатика. Упал и ткнулся головой в землю, как в брюхо остывающего мертвеца.
Пули резали, пускали протяжный свист. Снова разрыв и расцвет ядовитого бутона, как печальный салют над моей уцелевшей жизнью. Снова россыпь смелых искр.
Сентябрь 2022 г.
Искры сыпались, из голубых превращались в красно-жёлтые, падали на бетон чёрными окалинами. В гараже пахло гарью, накалившимся металлом.
Брат, облачившись в робу, надвинув на лицо пластиковое забрало, смотрел сквозь мутное стекло на холодное свечение, медленно тащил за стержнем – бенгальским огнём ровный металлический шов.
С братом мы стали похожи к зрелому возрасту, к кризису средних лет. У Серёги такое же, как у меня, скуластое лицо, короткий и широкий, чуть с горбинкой в переносице нос, густой быстрый голос, только волосы светлее, и ростом он выше меня почти на голову. Теперь Серёга, как и я, заматерел, раздался в плечах, шея округлилась, упругая грудь обросла плотью, на животе отложился подкожный жир. Серёга всегда был шпалой, два метра сухой дранки, как шутил он сам, примериваясь своим тощим в молодости телом к моему, коренастому и плотно сбитому, свинцово-тяжёлому.
Серёга, как и я, работает на железке, но теперь в кабинете. Год назад, после инфаркта, Серёге в предплечье «подсадили» стент.
Свечение погасло, треск смолк, Серёга выключил САИ, в уши приятно потекла тишина. Мы подняли металлическую рамку, будущий каркас для защитки на «буханку», приладили к холодному бетону.
Налили из термоса кипяток, опустили бумажные ярлычки. Серёга после болезни пил зелёный, похожий на наш кипрей по запаху и вкусу.
Разболтали в пластиковых кружках сахар, разжевали кислую карамель.
Брат не выдавал возрастного превосходства. Мы были равны, как одноутробные, но с разницей в два года, как в две минуты. Брат был старше и лучше. Я это знал, любил его серьёзность, резко контрастирующую с моими непостоянством и взбалмошностью, как искры сварки.
Серёга часто моргал, щурил красные глаза, внимательно осматривал свою работу.