Решётка, похожая на панцирную кровать, нависнет плоским куполом над крышей «буханки». Эту болотно-зелёную и лупоглазую машину я искал по области, листал объявления, разглядывал фото, перечитывал десятки закоснелых в Сети фраз: «Масло не жрёт, бензин не хавает, небольшие нюансы по кузову». Я знал, что на деле эти нюансы превращались в бездонные чёрные дыры – с ржавыми краями на прогнившем металле.
Брат оказался настойчивей. Набрал меня в субботу утром: «Нашёл машину. Кузов целый, пороги чутка подварены. Мотор новый».
– Я хозяина знаю, за машиной следил. Полгода назад умер от ковида, сын теперь продаёт, – рассказывал Серёга, ведя свою «митсубу» за город. Из-под колёс, подхваченные порывом, летели первые жёлтые листья, попав в воронку, извивались, снова падали на асфальт. – Просит двести пятьдесят.
Торговаться не будет. Тот ещё еврей. Но за эти деньги, День, надо брать. Если не купим сейчас, её перехватят из союза афганцев. Они тоже собирают гуманитарку и машины ремонтируют, пакуют, делают защиту и отправляют.
– Своим ходом?
– Нет. Договариваются с губером и спонсорами, те предоставляют фуры, либо по железке. Можно пообщаться. У меня есть знакомый из союза, бывший мент. С губером тоже не всё так гладко. Администрация свои гуманитарки отправляет, кого-то со стороны спонсировать не любит. Лавры и всё такое. Одним словом, война войной…
Серёга срезал поворот. Дорога прямой линией пролегала между высокими соснами, какими-то унылыми, голыми и неприглядными. Только где-то высоко, в густо-облачном небе, полоскались их пушистые верхушки. Дома частили, мелькали окна, шли люди, с озабоченным видом по обочинам сновали собаки. Улицы, слишком узкие для наших широких плеч, давили, наползали грудами шлакоблоков и брёвен со всех сторон. Старый выщербленный асфальт хрустел под колёсами.
В этой сдавленности и густоте человеческих жилищ мне было тесно, словно бы сейчас, столько лет спустя, я натянул на мясистую грудь свой пиджак тридцатилетней давности.
Серёга нажал на звонок твёрдым пальцем, посмотрел на чёрное окно, в котором чёткими орнаментами прорезался тюль.
В пазы ударилась дверь, лязгнуло железо щеколды. В приглушённом свете крытого двора очертилась сухощавая фигура мужчины. На вид лет тридцати пяти. Бледное вытянутое лицо, под глазами белизна сменялась синеватыми потёками, чуть навыкате глаза обтянуты веками с короткими и почти прозрачными ресницами. Я определил его как бесцветного, в котором теплилась слабая жизнь. Бесцветный пошевелил толстыми, непоправимо яркими для этой бледности губами. Он напомнил мне забинтованного долговязого типа из глупой семейки Адамс. Типа звали Петром, Петей, более к этой физиономии подходило Петюня. Даже не так. Нужно тянуть и мусолить, придерживая первый слог: «Питюня». На это имя тип, вздрогнув, должен был обернуться и приободриться, если вдруг кто-то с улицы разгадал бы его истинное имя.
Петя провёл нас в гараж, смежный с двором, подведённый под общую с ним черепичную крышу. Рядом с болотно-зелёным «УАЗом» белела глянцевитая, ещё выпускающая пар после мойки «киа спортейдж».
Завёл машину, мотор, прокашлявшись, загудел, громко замурлыкал, как старый с изодранными боками кот. Осмотрели салон: чистый, с застеленным линолеумом полом, с лавками вдоль бортов, с огнетушителем на столике возле перегородки. Петя открыл капот, выказывая все машинные металлические прелести. Мы запрыгнули в «буханку», вырулили из гаража на свободу, провели застоявшийся «УАЗ» по узкой улице нарочито медленно, тягуче, вернулись к Пете.
– Слушай, нас всё устраивает. Дело такое, – заговорил Серёга, – не хватает небольшой суммы. Можешь придержать для нас?
– А ты думаешь, что завтра здесь толпа будет? – Петя хлопнул дверью «УАЗа», встал, опираясь рукой на болотно-зелёный бок машины.
Его известково-бледное равнодушное лицо и глаза с белёсыми ресницами, которые наполняли зрачки мутностью, грубо выраженная «амёбность» – всё говорило о том, что разговор о торге здесь неуместен. Я представил, как Петя, услышав о скидке, затыка́ет тонкими пальчиками с отвисшими, как нос фантастического существа, мочками уши, начинает что-то быстро лепетать, а потом отчётливо произносит: «Я тебя не слышу. Я тебя не слышу».
Цена вопроса – пятьдесят тысяч. Эти пятьдесят серо-синих купюр, если набирать по тысяче, или десять ржаво-рыжих, если пересчитывать по пятёрке. Всего-то десять. Я вертел эти мысли, вёл свою арифметику по дороге в город. Серёга молчал, словно, как и я, что-то подсчитывал в уме: по пять, по тысяче, по пятисотке. В моей голове прочно удерживалась пятёрка с тремя нулями, грозящими пустотой, дыркой от бублика.