– И что, думаешь, он будет её держать? – заговорил Серёга.
– Пф, – выдавил я, выпуская на волю короткий фыркающий звук. – О чём речь? Если сейчас нарисуется кто-нибудь со всей суммой, он сразу скинет эту «буханку».
– Нет. За неё побороться стоит, конечно. Вложений будет ноль. Сразу наваривай защитку и вперёд.
Серёга пристально смотрел в горизонт, прищуривал глаза, словно видел, как болотно-зелёная «буханка» тащится по исковерканному взрывами и гусеницами чернозёму, с рёвом вырывается из вязкого плена.
Распрощавшись с братом, я вышагнул в свежесть ранней осени, пахнущую сухим листом, окутанную липкой паутиной. «Митсуба» рыкнула, скрылась в борке, оставляя после себя пыльный туман. Я шёл к дому, своему дому, построенному мной на выселках, на отшибе станции, где слышатся тихий стон рельсов и гудение поездов. Под это гудение я засыпаю, меня подхватывает тёплый поток, раскачивает и несёт прочь. Я живу на выселках, и сам я, словно только теперь разглядевший своё отражение в зеркале, нахожусь на выселках.
Хотелось долго лежать, долго сидеть, думать ни о чём, вспоминать свою жизнь короткими отрывками, которых набирался целый ворох. Целый ворох никому не нужного хлама был в моей голове, гудящей от боли. Я разжевал горькую таблетку, запил водой, почувствовал, как горечь сменилась лёгкой сладковатостью. Дом опустел, наполнился гнетущей тишиной. Казалось, никогда ранее я не замечал этой тишины, давящей на грудь и виски. Что было бы, думалось мне, если стереть из этой жизни сына и жену? Сделалось пусто и тошно. Почему вдруг сейчас пришли эти мысли? Но сын есть, как успокоение, временно покинул эту пыльную и душную коробку. Есть жена, как успокоение, проживающая часть своей жизни отдельно от меня, в городской поликлинике на сутках, среди больничного запаха и мелькания чужих лиц. Что-то щемящее охватило грудь, я почувствовал необходимость видеть живого человека, острую и нетерпеливую, словно в этот момент только существование кого-то рядом могло изменить всё. Но что менять в этом крепком ходе жизни, я не знал.
Есть не хотелось. Пустая столешница и обеденный стол, чисто вымытая в шкафу посуда – всё говорило о том, что вносить в этот порядок хаос было бы непростительной ошибкой. Я поднялся на второй этаж, лёг на кровать, осторожно, плавно, словно боясь разбудить кого-то рядом.
Вскочил, спустился в котельную, открыл охотничий сейф, запахло порохом и оружейной смазкой, воронёная «Сайга» выпустила густую черноту, обдала холодом. Я направил руку в эту черноту, нащупал свёрток, вынул. В руке краснели, изливали ржавчину купюры. «Десять», – подпрыгивало в голове. Я отсчитал десять свежих и гладких, засунул в карман, перегнув пополам, закрыл сейф и вернулся в гостиную. Снова пересчитал и утвердился в наличии десяти. Один и нуль, десять, пятьдесят, пять и четыре нуля, рождающих пустоту. Цена вопроса – эти пять и четыре нуля.
Июнь 2000 г.
«Цена вопроса», – я отсчитал купюры и протянул матери, скомкал оставшиеся в карман. Она растерянно смотрела на меня большими голубыми глазами. Такого цвета глаз я не видел ни у кого. Какой-то прозрачный, наполненный внутренним сиянием, которое живёт своей крошечной жизнью, заточённое в этих глазах, и по краю, возле тонкого века, всегда дрожит и никак не сорвётся слезинка.
– Денис, где ты эти деньги взял?
– Мам, я работал.
Она насторожилась, всмотрелась в моё лицо. Я рассмеялся, поднялся с табуретки и плеснул в кружку крепкого чая.
– Странная у тебя работа. Ночами. – Она осторожно уложила деньги на край стола, рядом с солонкой и хлебом.
– Нормальная работа. Я же не говорю, что у тебя она странная. Ты вот тоже по ночам работаешь. – Я зевнул, отхлебнул кипяток, обжёг язык.
– У меня другое. Я сторожем работаю.
– Я тоже, – пошутил я.
– Только я таких денег не получаю. – Мать никак не хотела согласиться с мыслью, что мои деньги, как и её, заработаны честным путём.
– Ну, дык я и не сторожу детский садик, а кое-что другое. Серьёзная организация, вот и платят серьёзнее. Бери, бери, – быстро проговорил я, стараясь отделаться от её назойливого внимания. – Продукты возьми, деду лекарства. Сегодня у меня выходной, ты дома оставайся, я за тебя отдежурю.
– Максимке кофту нужно, – не слыша меня, проговорила мать.
– Ладно. – Я прикинул в голове количество наличных. – Только попозже. Про работу поняла? Дома оставайся.
Мать что-то тихо ответила, медленными пальцами перебрала деньги. Её руки, пропитанные запахом детсадовской кухни, всегда морщинистые от воды и хозяйственного мыла, худые и уставшие, несмело сжали купюры.
Я прошёл по коридору. За спиной осталась тесная кухня с окном, впускающим в квартиру зелень клёнов и серость панелек, которые обступали, как исполины, квадрат двора. Двор станции был неказистым, во всём чувствовалась временность, и казалось, что скоро от треска с небес эти пятиэтажки обрушатся, оставив груду мусора.