Слева по коридору была просторная гостиная с выходом на балкон. Теперь здесь пылились диван, два кресла и телевизор. Раньше в гостиной жил Серёга, после женитьбы он ушёл в дом к деду. В других комнатах обитали я, Стас и Максим. В тупиковой комнате, упирающейся окном в серое небо, жила мать, вернее, редко присутствовала.
Умывшись, я растёр полотенцем гладко выбритые щёки, вернулся в комнату, наскоро закинул покрывалом кровать. В этом спокойствии и обыденности всего происходящего я почувствовал, что был вырван, как кусок мяса из плоти, из этой жизни. Я вспоминал и никак не мог дать себе ответа, как давно видел деда и бабулю, когда в последнее время говорил с Максимом, здоровался со Стасом или пересекался с Серёгой. Я пропадал и выпадал из этой жизни надолго, спал короткими днями, существовал длинными ночами, заменившими мне мою прежнюю жизнь. Какая из них была настоящей, я не понимал, но знал, что две, отдельные друг от друга, они существовали в двух вакуумах, не просачиваясь одна в другую. Я стойко охранял свой день и свою ночь, рубил между ними все тонкие нити.
Я приоткрыл дверь в комнату Стаса и Максима, в которой ещё теплились от их затылков подушки, стоял запах подростковых тел. Заметил свой берет на молочно-белых колонках гитары. Улыбнулся. Стас носил его после моего возвращения из Чечни и тихо, незаметно для меня сделал своей мальчишеской собственностью.
Тронул струны, сорвал стонущий звук. На гитаре играл Стас.
На подоконнике стоял аквариум с ужом. Уж ждал Максима, таращил жёлтые пятна на голове, которая плавно перетекала в длинное туловище. От близости с хладнокровным по спине пробежал озноб, я вспомнил, как кричал, что «выброшу на хер этот гадюшник с пятого этажа», когда Максим принёс ужа в квартиру. Ужа я не выбросил. Многое, о чём я говорил, не исполнялось. Заключив с Максимом словесный договор, что хладнокровный не будет покидать пределы этой комнаты, я согласился на пятого обитателя.
Проходя мимо комнаты матери, видел аккуратно заправленную кровать и старую тумбочку с отвисшей дверцей, которая не закрывалась. Каждый раз, натыкаясь взглядом на эту дверцу, я думал о лежащей в машине отвёртке, о том, что эту расхлябанную дверцу, как и всё вокруг, нужно давно скрутить, починить. Но отвёртка оставалась в машине, дверца, обвисая на скрипучих петлях, скользила к полу. Медленно и верно ветшали и рушились мебель, дом и сами обитатели бетонных коробок. Медленно и верно рушилась жизнь.
Я знал, что у матери в комнате, тесной, как келья, на тумбочке хранится моё фото в парадке, на груди белеют кисти аксельбанта. Позади, за прямой спиной и расправленными плечами, волны триколора. Я смотрю упрямо, словно вижу себя спустя много лет, вижу новую страну, вижу иную жизнь. Крылья носа раздулись в порыве горячего дыхания, губы плотно сжаты, желваки напряжены, очертились резкие скулы и квадратный подбородок, в который меня намереваются целовать девушки.
Со звоном взял связку ключей.
– Я до деда, – крикнул матери и сбежал вниз по лестнице. Направился к деду, к его креозотовому дому.
Путь до деда проходил по виадуку или наперерез блестяще отполированным путям, под тяжёлыми вагонами, пахнущими углём и дорожной пылью. Ноги сопротивлялись, привыкнув за месяц передвигаться на авто и давить педали.
В дедовом доме, в привычном запахе креозота, было тихо. Серёга с женой ушёл в неизвестном направлении, оставив после себя аромат одеколона и омлет на сковороде. Бабуля бродила по огороду в поисках картофельных врагов – колорадских жуков. «Вот она, Америка, вот её коварные замыслы», – приветствовал я её с крыльца. Бабуля, страдающая тугоухостью, лишь расслышала невнятные звуки, вылетающие из моего рта, махнула рукой и склонилась над раскидистой картофельной ботвой. Я вспомнил, как в детстве собирал вместе с ней жуков, бережно складывал их в потную ладошку. Жуки, сцепившись лапками, ворочали полосатыми полусферами в моей руке, я бросал их на асфальт во дворе, топтал ногой, превращая жуков в месиво слизи и чего-то жёлто-бурого. Дед спал, раскрыв рот, обнажив вставные пожелтевшие от времени зубы. Сухая рука, ухватив край одеяла, спокойно лежала на худой груди. Я сидел на кухне, не решаясь будить это старое и почти обездвиженное временем тело. На подоконнике цвела алая герань, пахнущая сочной зеленью.
Свёрнутые листья, перемятые в пальцах, бабуля закладывала в моё простуженное ухо. «Вот бегашь гологоловым», – ругалась бабуля. В детстве я боялся бабулю. Теперь, оглядывая её сутулую короткую фигуру, её узкие, почти ребячьи плечи, страх растворялся. От прежней бабули остался лишь строгий и зычный голос.