Привычный запах и пыль на подоконнике, вечерний свет, сочащийся в дом через наглухо закрытое окно, смятый дедовыми ногами половик, жужжание осы у стекла. Всё возвращало в неопределённость, в тишину, в пространство и время, не обозначенное датами. Из этого пространства был вырван дед. Того, статного и сильного, заменила дряхлая плоть с ввалившимися глазами.
Ждать было нечего. Окинув взглядом убогое тело деда, я вышел из дома, обнажил, засучив рукав, часы. До смены в саду оставался час.
– Пошёл уже? – в спину ударил густой бабулин голос.
– Да.
– С дедом-то говорил?
– Говорил.
Бабулин голос поглотил воздух, свет, гул поезда.
Проходя по виадуку, я разглядывал длинные тела поездов, наполненные углём вагоны, закрытые контейнеры, везущие сумбурную смесь с запада на восток, с востока на запад. Раздался протяжный гудок, фыркнул поезд, медленно потащился по рельсам, нагоняя жар и пыл, увеличивая скорость, поволочил тонны сумбура по жилам страны.
В тёмной уголке, где спала на дежурстве мать, пахло кухней, пережаренным луком, тушёной капустой, залежавшейся постелью. Я лёг, прислушался к насторожённой тишине. Где-то на кухне капал кран, по трубам протекала ржавая вода. Под этот шелест я провалился в сон, ровный и здоровый, наполненный какими-то туманными видениями, которые после пробуждения превращаются в серый комок.
Проснулся от металлического холодного хлопка, поднялся, растёр глаза. За маленьким окном моей скудной гостиной разлилась ночь, таращила бледное, словно изъеденное червями око луна.
Почувствовал запах духов, мыла и чужого тела, ко лбу прикоснулись быстрые холодные пальцы.
– Дрыхнешь. А если воры? – Она улыбнулась и села на мои колени, обдав теплом.
– С таким вором я справлюсь, – глупо пошутил я, обхватив тонкое тельце крепкими руками, про себя удивляясь, что забыл о назначенном Юле свидании.
Юля была гнусавой и белобрысой, с россыпью веснушек по лицу и всему телу, придававших ей подростковый вид.
Моя молодая плоть требовала женского тела, и единственной преградой к этому было отсутствие своего угла, о котором так лепетала скопом родня. Наверное, они заботились о моей плоти, вспомнив свою молодую нетерпимость. Пристанищем для меня и Юли, иногда Маши, Ани, Инны, становился опустевший детский сад и ночная смена, которую я брал, сменяя на посту мать, порой пристанищем для двух гибких тел становилась вульгарно-красная «девятка».
– Ты забыл обо мне? – быстро шептала Юля, целуя мои сжатые губы, щёки, шею, запуская в волосы пальцы.
– Нет, – соврал я.
– Ты не ждал меня, – настаивала Юля.
– Ждал, – снова соврал я, отдавая ей свои губы.
– Ты какой-то не такой сегодня. – Она отстранилась. Её глаза блуждали в темноте, лицо превратилось в расплывчатое пятно, состоявшее из ночи и тусклого свечения луны. Из тугого хвоста выбивались тонкие пряди бело-голубых волос.
Я поднял Юлю на руках, крепко обхватил её бёдра, прижал к холодной, тёмно-зелёной стене.
– Стой. – Она быстрыми пальцами шарила по моей груди, что-то отыскивала, никак не могла найти, впивалась в мои губы своими тёплыми и влажными. – Да стой же ты! – выкрикнула она. Я замер, посмотрел на бледное от луны лицо, выпустил её тело из рук. Юля, пошатнувшись, встала на пол, выстеленный крупной совдеповской плиткой. Привычно запустила руку в карман моих джинсов, уверенно вытянула перемятую плоскую пачку, вытащила блестящий квадратик, провела им перед лицом, чему-то рассмеялась.
Всё происходило стоя, быстро, в каком-то сумасшедшем запале. А дальше – пустота, темнота и тепло внизу живота. Я отпускал Юлю, стоял посреди тесной камеры, полунагой, обескураженный простотой всего произошедшего, не решаясь упасть на кровать. Что-то знакомое в этой опустошённости, в этом удивительном открытии моего тела и женского, так быстро разгаданного, пробудило резкие воспоминания в гудящей от ещё не остывшей крови голове. «Как же всё просто. Как же всё мерзко. Как же всё прекрасно», – спектр чувств рождался в моей душе. Если она была…
Октябрь 1999 г.
Как прекрасно и просто всё завязалось. Я и сам не успел понять этого, но вот Леночка уже улыбается, чуть приподнимая припухшую верхнюю губу, оголяет щербатые зубы, и в этом видится что-то сокровенное, дающее только мне право наблюдать её такой. Леночка что-то говорит, и как чумной я жду её улыбки, жду вечера, ночи, чтобы идти в кабинет к Леночке и смотреть на её губы. Всем взбудораженным нутром я чувствовал, что именно сегодня переменится моя жизнь, моё мужающее упругое тело и к этой перемене будет причастна она, облачённая в обтягивающий белый халат, готовый лопнуть на её округлых боках.