От волнения я не мог спать, читать, слушать, без аппетита проглотил подобие картофельного пюре, размазанного холодной лепёшкой по тарелке. Вокруг храпели, смеялись, перешёптывались, ругались, не замечая ничего, а мне никак не удавалось понять, как можно жить сейчас в этой палате, угрюмо смотреть на жёлто-белый потолок, есть и курить, вдыхать больничный воздух, не ощущая внутреннего трепета. Но, кроме меня, это было никому не дано. Промучившись на койке до вечера, я уснул.
Резко открыл глаза, соскочил, потянулся к часам, лежавшим на тумбочке, сердце заколотилось от испуга, что ночь прошла и Леночка, не дождавшись меня, заснула крепким сном на кушетке, накинув на плечи шерстяную кофту.
Время двинулось на полтора часа, за окном сгустились сумерки, поглотили крыши, редкую листву, черноту земли и грязно-синее небо. Кто-то громко храпел, шлёпал губами, отрывисто говорил во сне, кто-то, погрузившись в задумчивость, смотрел в потолок, покрывшийся лунным налётом. Я осторожно поднялся с койки, заскрипевшей железными змейками под моим сухим задом. Казалось, все глаза, плотно сжатые сном, вмиг раскрылись и теперь следили за каждым движением моего неуверенного тела. Пошатываясь от нахлынувшего волнения, я вышел из палаты, в раздумье постоял в коридоре среди мутного света и скользящим шагом направился к Леночкиному кабинету.
Я стоял, сжимал кулак, не решаясь тихо ударить казанками в тонкую фанеру. Дверь распахнулась. Меня обдало спёртым воздухом и запахом приторно-сладких Леночкиных духов. Наверное, услышав мои робкие шаги, она всё поняла, впустила в свою скудную, наполненную темнотой обитель.
В этой темноте белели завесы ширмы, угадывались очертания стола, шкафа, кушетки. К её духам примешивался запах спирта и чего-то стойко химического, что раздражало напряжённые нервные окончания. Ласкающим движением она закрыла дверь на ключ, прошла мимо, остановилась у окна. Стоя посреди темноты и этих предметов, наполненных чуждыми и неживыми запахами, я смотрел на её покатые плечи, округлые и здоровые бёдра. Её упругое тело было покрыто облегающим халатом. В голову ударила догадка, что под этой тонкой белой тканью, напитавшейся её потом, ничего нет. От этой мысли сделалось дурно, кровь прилила к голове, закружила меня в пространстве. Качнувшись, я устремился к ней. Резким движением она развернулась, выхватила губами мои, сухие и горячие, обвила руками мою спину. От волнения предательски тряслась рука, другая, изуродованная осколком, с синими онемевшими пальцами, беспомощно болталась, прижималась к колышущейся от частого и сбивчивого дыхания груди. Рука не поддавалась, губы скользили по Леночкиной шее и груди, срывали, как спелую вишню, её налившиеся соски.
– Ну что ты! – Леночка улыбнулась, отлепилась от моего тела, пристально посмотрела в глаза. Оторопев, я стоял перед ней, перед мутным квадратом окна, наполовину занавешенным серой тканью, перед чем-то новым, перед самой неизвестностью, до которой можно было дотянуться, сделать шаг и рухнуть в аспидную бездну, лишённую мыслей, тревог, боли.
Но это неизведанное, обещавшее что-то высокое моему телу и разуму, было искорёжено возбуждённой плотью, так нагло оттопырившей больничные штаны. Всепонимающая Леночка умело запустила тёплую ладонь под резинку, ловко освободила моё тело и разум от мыслей, плавно привлекла к себе.
Я видел её лицо, покрытое серебристой от луны пеленой, её приоткрытые губы и крепко сжатые веки, чуть вздрагивающие, блестящие от пота щёки, искривлённые напряжением уголки губ. Всё было не так, как на ярких кадрах, где сливались мужчина и женщина. Леночка, обхватив ногами мои худые бёдра, тихо сопела в горячее ухо, что-то шептала, а я, уловив накативший миг блаженства, до скрипа сжал зубы, почувствовал, как кровь загустела, спустилась в область паха, разливая тепло, изливая его из меня. Так долго, так быстро, так, так…
Я забыл, что нужно дышать, навалился на липкое Леночкино тело, прижал горячий лоб к её груди. Здесь, в этой точке, где Леночка рождала дыхание, было моё успокоение, было моё снотворное и обезболивающее. Хотелось стоять так вечность, в полузабытьи, наплевав на голый худой зад и бессовестно опущенные на кафель штаны. Она улыбалась. Я чувствовал это, как дано чувствовать вмиг ставшего родным человека.
– А ты как? – Только теперь я вспомнил, что Леночка здесь, с её осязаемым телом и женской физиологией. – Подождать надо. Я теперь не сразу, – как ребёнок, смущённо оправдывался я, натягивая одной рукой штаны.