Она наклонилась, вскользь поцеловала мой твёрдый живот, натянула штаны на мои тощие бёдра и расплылась в довольной улыбке.
– Нет. Правда. Извини. Видимо, долго не было, – оправдывался я, стыдясь признаться, что Леночка стала моей первой настоящей, не нарисованной возбуждённой фантазией женщиной.
– Бывает. – Она прижалась ко мне, поцеловала рубец на подбородке, и плоть откликнулась на прикосновение губ тихим трепетом, медленным теплом, потёкшим по венам.
– Я знаю, ты обо мне плохо думаешь. – Она откинула назад голову, оперлась на широко расставленные руки, от этого движения халат расползся на её груди и мягком животе, раскрыв чёрный треугольник лобка. Откровение её тела не отозвалось во мне новым импульсом. Я был пуст. Успокоенный, сел рядом на подоконник, к ягодицам прилип холод краски.
– Почему плохо? – Я сдержал зевоту, пытаясь скрыть, что готов рухнуть на пол и уснуть, не слушая её слов. Говорить не хотелось. Хотелось вжать в себя Леночкино тело и спать на кушетке, укрывшись её шерстяной кофтой, закутаться в неё, как в кокон, и жить так все оставшиеся дни на земле, время от времени проникая в теплоту вязкого Леночкиного нутра.
– Я знаю. Думаешь, что со всеми так. – Голос её был тих, совсем не похож на привычный и весёлый, наполненный смехом и весенним звоном.
– Не думаю, – ничего не найдя сказать, проговорил я.
– Ты мальчик совсем. Мне жалко тебя. Я же старше. Мне уже… – Она протянула это «уже», словно задумалась, сколько ей на самом деле.
Я привлек её к себе, обхватил левой, здоровой рукой мягкие плечи, вдохнул запах чёрных густых волос, накрыл её губы своими, влажными от слюны.
– Я же знаю: у тебя раньше никого не было. – Она оторвалась от моей наглости. – Ты и целоваться не умеешь. И штаны вовремя стянуть – тоже. – Она улыбнулась с горьким сожалением. Я не мог прочитать того чувства, копившегося в ней, сбивчивого, ещё нестойкого.
– Знаешь, есть горькая правда, ею весь госпиталь пропитан. – Она заломила пальцы. Мои дрогнули от пробежавшей боли. – Ты мальчик, и ты на войне. Завтра, послезавтра, через месяц, но ты можешь погибнуть, даже не узнав, что такое любовь, женщина, близость с ней. Обидно, наверное.
– Ты мне так в любви признаёшься? – Я был равнодушен к её словам, даже к тому, что в мыслях она меня убила, разорвала моё тело на куски, закопала в глубокой и сырой воронке, сожгла, пробила пулями, оторвала снарядом мою голову. Я не злился. Я знал эту истину.
– Какая любовь, Денис? – Мне показалось, что в глазах её блеснули слёзы. – Разве могу я дать это здесь, на этом подоконнике, в этом кабинете, в этом запахе? Слишком мало времени. Здесь только похоть остаётся. От любви здесь ничего нет. – Мне достаточно и этого.
Её похоть была хороша. Моё тело требовало многократного повторения.
– У меня брат, такой же, как ты, три месяца назад погиб. – Она проглотила подступивший к горлу густой и солёный комок. – Я знаю, что гроб был пустым. Мне его сослуживцы рассказывали, что там, где был Миша, разорвался снаряд. Понимаешь, просто землю сгребли. И что теперь осталось? А он ведь даже ни с кем из одноклассниц не дружил. Стеснительный был.
Мы молчали, каждый думал о своём, отсчитывал своё время, смотрел в мутное пространство окна, где над полоской ткани чернели деревья. Небо покрылось тучами, скрадывающими луну: её одноглазое присутствие угадывалось неоновой подсветкой облаков.
Мне стало жаль Леночку, Мишу, себя, свою выжившую руку. Я прижал Леночку к себе, поцеловал её брови. Она беззвучно плакала, глотала слёзы, мазала соль на мои губы, распаляя наши медленно тлеющие тела. Тепло вновь скопилось, кровь загустела, и Леночка, прижавшись спиной к стеклу, приняла меня всего: с холодеющими от кафеля ногами, с дрожащими губами, коротко остриженной горячей головой, растерзанной осколками рукой и беспомощной, напитавшейся страхами детской душой. Мужчина и женщина слились по-настоящему, по-простому, так, как то задумано природой.
Я раскрыл глаза, увидел белый с жёлтыми размывами потолок. Где-то далеко рождался день. Кушетка была тесна, как плаха, на которую кладут мёртвое тело, чтобы придать ему правильную форму, в ожидании гроба. Леночки не было. Ранний свет облил молоком процедурную, моё лицо и ноги, одна из которых была босая.
Сентябрь 2022 г.
Я пошевелил пальцами ноги, словно удостоверился, что жив. Свет бил в приоткрытые глаза (окно оставалось незашторенным). Сын спал. Жена ещё не возвратилась с суток.