За ресепшен-стойкой дежурила Аня – высокая, модельной внешности, с гладкими и блестящими, как отполированная бронза, волосами, снисходительно улыбалась мне, переступала на высоких каблуках, разминая отёкшие ноги.
Сложив руки чуть ниже живота, словно там копилась вся сила и жизнь, я оглядывал пространство, слушал, чувствуя, как моя фигура в чёрном источает суровое спокойствие.
– Увели, – устало спросила Аня. Её тонкий дрогнувший голос долетел до меня.
– Угу, – протянул в ответ и кивнул головой. Парень в зеркале выказал обритый затылок и тонкие белые полосы складок на загоревшей шее. – В машину закинули.
– А Костя где?
– Курить остался.
Дверь распахнулась. Вместе со свежестью осенней ночи ввалился в тепло смуглый Костя. Подмигнул Ане и встал, повторяя мои угловатые движения, сложенные ниже живота руки, поворот головы на крепкой шее. Мой почти брат-близнец по слаженности тела. Костя отличался от меня лысеющей макушкой, жёстким чёрным волосом, которым обрастало всё его тело, и улыбчивыми глазами цвета забродивших слив. В момент, когда Костю охватывало волнение, он начинал заикаться и зачем-то приставлять к слову протяжное «н-ну-у-у». От Кости пахло сигаретами, сыростью и резким одеколоном.
Обнажив запястье, я посмотрел на электронный циферблат, на котором тонкими отрывистыми чертами вырисовывались цифры. До окончания смены оставалось три часа. Сдержав зевоту, потряс головой, отогнал назойливый сон.
– Чего-то скучно сегодня, – отрапортовал Костя, подняв на вдохе могучую грудь. – Вчера работка была, спать не так хотелось.
– После вчера у меня поясница ноет. Такого буйвола тащили. – Я перемялся на ногах, чувствуя, как внизу спины под тугим ремнём копится комок тягучей боли.
– Ага, – улыбнулся Костя, отчего в перезревших сливах блеснул огонёк. – Так нажраться, ни рукой, ни ногой. – Помолчал, проглотил слюну и, словно перевалив на языке вишнёвую косточку, заговорил: – Приятель работает на одного серьёзного дядю и говорит, что его босс, слышь, боссом называет, интересно, не по-нашенски как-то, – Костя передёрнул плечами, – говорит, что босс его никогда не напивается. В этом, говорит, его успех. Ну и чтоб за себя постоять можно.
Костя начинал быстро говорить, изливать поток слов в тусклое пространство. Я слышал бессчётное количество раз о его товарищах, приятелях, друзьях, свояках, знакомцах. Всех героев историй Костя строго делил на группы, приписывая по каким-то, понятным лишь ему, критериям, к определённому наименованию. Как называл меня Костя, если говорил обо мне, я не знал. Наверное, «приятель». С Костей мы пересекались в этой полутьме, под золотистым свечением люстр, в льющемся шоколаде штор, по графику два на два. Те ночи, когда мы с Костей отдыхали на заслуженном отсыпном, вместо нас подпирали косяки массивных дверей, отражались в зеркалах, вдыхали запах дорогих духов и сигарет двое других. Одного из них звали Димой. Я видел его пару раз: первый – когда устраивался на работу, второй – когда его напарник слёг с температурой и расстройством ЖКТ. Странно слышать, что такие бычеподобные могут страдать расстройством желудка.
Под гудение Костиного голоса я проваливался в сон. В Чечне я научился дремать, как лошадь, стоя. Я приобрёл кучу навыков в армии, нужных для выживания в аду, в пекле, в пустыне, без еды и воды, в глубокой яме, наполненной разлагающимися телами. После возвращения на гражданку я не знал, куда «покрошить» мои умения и навыки, бродил с ними, как с мелочью на ладони, указывал на эту россыпь в руках встречным людям. Они, разглядев эту мелочь, улыбались уголками рта, удивлённо смотрели на меня, сторонились, бежали прочь, погружённые в дела и проблемы.
Я пришёл с туго набитым багажом армейско-чеченского опыта в ночной ресторан «Сокол». Хозяином «птички» был Соколов. Олег Анатольевич, с густыми брежневскими бровями, массивным орлиным носом и быстрыми, наполненными искрами, чайными глазами, был похож на цыгана. Я мог представить Олега Анатольевича с фамилией Сокалцинкевич, с гитарой в смуглых руках, в свете костра, с храпением тюбенькующих за спиной коней.
Говорил Соколов нараспев, голос лился густой и обволакивающий, созданный для звона струн. Костя рассказывал, что Соколов «тренькает» на гитаре и неплохо поёт романсы. Но ресторанные дела у него выходили лучше. Соколова я видел пару-тройку раз, стремительно несущегося по гладкой плитке ресторана, в распахнутом летнем пиджаке цвета стали, с упруго надутым животом, нависающим над длинными худыми ногами, загребающими воздух. За Соколовым спешили напряжённые охранники, заключённые в тесные чёрные костюмы, в затемнённых очках, под которыми мне представлялись алые, пульсирующие нитями проводков терминаторские глаза. Охрана не умела говорить, дышать, жить. Она была продолжением Соколова, его зоркостью, чутким слухом, силой, ловкостью, насторожённостью. В самом Соколове, в его брюхе, груди и голове с зачёсанными назад чёрными волосами, копились и умещались хитрость, прозорливость, стяжательство и расчётливый ум. Соколов мчался мимо, обдавая волной жара и ароматом дорогого одеколона, приятно щекочущего ноздри.