В полудрёме я вёл арифметику, сбивался, искал ошибки и, не находя их, принимался вести новый подсчёт. Раскидывал скудный бюджет, хранившийся в комнате в томике старика Хэма. Хэму, вояке и разбойнику, я верил. Но даже он не мог сохранить мои финансы. «Кофта. Макс. Максикофта», – проговаривал про себя. Выходило что-то похожее на название лекарства от простуды и гриппа. Наткнувшись на слово «лекарства», перед глазами появлялись тонкие и бледные, почти растворившиеся в золотистом свете черты деда.
Моя арифметика была бессильна. Максим оставался без кофты при любом раскладе и пересчёте.
– День, – заговорил Костя, пелена растворилась, перед глазами чётко проявилось его лицо, отливающее в свете люстр бронзой, – у тебя до получки денег не будет?
Я отрицательно мотнул головой, сочувственно поджал губы. Его «получка» звучала уныло, просто, по-деревенски. В этой «получке» скользила мысль о безысходности и кромешной тьме.
– Хотел с любимой на выходных погулять. Ладно. Недельку перебьёмся.
Снова погрузился в полудрёму, пропитанную неразборчивыми, какими-то хмельными мыслями.
Звон стекла вернул в реальность. Я дрогнул, резко шагнул вперёд, замер, оглянулся на Костю. Он по-прежнему стоял широко расставив ноги, сжав впереди, ниже пояса руки; лениво повернул голову в сторону зала, откуда обрывком донёсся звук.
– Готов кто-то, похоже, – пролепетала Аня, оправив волосы, заложила пальцами с пурпурными острыми ногтями прядь за позолоченное светом ушко.
Медленно прошёл к залу, заглянул за тяжёлую штору, перехваченную в талии толстым пояском с бусинами. Лысые, светловолосые, седые, густо-каштановые головы, сливающиеся в рябь над круглыми столами, двигались в мутном воздухе. Тёплый свет заливал спины, шеи, обнажённые женские плечи и руки, искажал, как знойный день, фигуры и лица. Наполненный запахами духов, фруктов, алкоголя, мяса и рыбы, зал был похож на месиво разомлевших от тепла закусок, перебродивших, покрывшихся тонкой сухой корочкой от жаркого дыхания многочисленных ртов. От света и запаха заслезились глаза, голову обнесло липкой духотой. Из ВИП- зала, раскачиваясь, оглядывая безликую массу пьяными глазами, шёл долговязый с растрёпанными цвета вызревшей пшеницы волосами. По бледному лицу размазалась глупая улыбка. Неумело всовывая руки в карманы, он промахивался, нащупывал длинными пальцами брюки, словно желая удостовериться, что к потному телу липнет одежда. Нога подвернулась, облачённые в кожаные туфли ступни выпустили скрип. Светловолосый повалился в пространство, загребая длинными руками воздух, рухнул на чью-то спину, подавшуюся к столу навстречу вилке с нанизанным на неё куском телятины.
Выдавив стон, светловолосый беспомощно обвалился на глянец плитки, протянул руку к пространству. Напитанное алкоголем тело сотрясалось от беззвучного смеха. «Спина», приняв на себя грубый натиск, резко развернулась, поднялась, исторгая возмущённый вопль.
Не глядя на «спину», я кивал, извиняясь, с силой рвал светловолосого с пола. Подоспел Костя. Закинув на плечи длинные обессиленные руки светловолосого, мы поволокли его к выходу. По плитке, выписывая волны, выдавливая тонкий скрип из-под подошв, тащились гуттаперчевые ноги долговязого.
– Оставьте. – Аня говорила о светловолосом, но голос звучал так, будто слово её приписывалось ненужной вещи. Эту вещь собирались выкинуть с балкона.
– Ну и куда его теперь? – Костя выговорил с жаром, высвобождая шею из объятий светловолосого.
– Водила есть у него?
Костя пожал плечами.
– Это Женя, – за спиной прозвучал лепет Ани.
– Да нам хоть Валера. Один хрен. – Костя проглотил воздух, растёр шею.
– У него водила есть?
– Нет. Он сам всегда приезжает, когда в запой очередной уходит. Ключи, – Аня проклацала тонкими каблуками к нам, протянула на тонком пальчике ключи с брелоком, на котором в кольце серебрились три равные линии, выходящие лучами из центра круга, – вот. Он на ресепшене оставляет всегда. Просит его отвезти домой, когда напьётся. За отдельную плату, конечно. – Аня посмотрела на меня, Костю, спящего Женю.