Потому что такой порядок. Непорядочный.
Каждый проходит. Каждый. И понимайте как хотите.
«Бинтуем левую руку».
Да, именно так, как и сказал Саша: если капает кровь с отрубленной руки, нужна первая помощь. А потом – помощь врачей. А потом?
Помощь, помощь, помощь.
А потом ты остаёшься без помощи, без перевязки и без руки.
И тогда уже становится больно по-настоящему.
А когда бинтуешь руку в боксе, ты бинтуешь всю кисть, проводя бинт между пальцев, сжимая их, – в том месте, где только что была боль, она начинает тогда отступать, ты круг за кругом заботливо облачаешь руку в плотное чёрное одеяние, и боль падает на пол кольцами, теми самыми, которые не подпускали кислород к подушечкам пальцев.
Бинтовать – это хорошо. Сверху бинта перчатки, и это твой панцирь, скрывающий и защищающий. Если боль заставляет покориться, то перчатки, наоборот, заставляют действовать, принимают удар на себя и выводят эту боль прочь, через руку, через движение.
«Строимся, и я скажу, кто с кем будет спарринговать». «Хоть бы не с девочкой, хоть бы на грушу», – я не хотела быть мягкой, не хотела контролировать себя, не хотела работать в касание. Зачем делать вид, что наносишь удары, когда на самом деле никогда не ударишь? Если на тебя нападут, что ты сделаешь по привычке? Прикоснёшься? Потенциальный маньяк расценит это как знак согласия. В моих кошмарах нападающий – всегда потенциальный маньяк. Хотя на самом деле человеческое нападение происходит в касание. Неловкое, ненарочное – руки, плеча, колена. И человек становится близким. И сразу хочется касаться. И потом – больно. Нападение всегда происходит бессознательно для двоих. И непонятно, с чьей стороны.
«Ты со Светой, только защищаешься, она – любые удары».
Меня поставили с мальчиком-подростком Ваней. Ему надо защищаться, мне – бить. Я подобна потенциальному маньяку из моих кошмаров. Тоже потенциальных, конечно. Это я представляю, что кошмары должны быть такими. На самом деле кошмар во сне – это когда пусто. Когда приходит это «пусто» и ты цепенеешь. Наверное, это и есть смерть: «Объект теряет массу, и мелкие объекты начинают от него как бы отходить, и форма утрачивается». Это цитата из Саши. Кажется, я их понимаю по-своему. «У тебя пелена субъективщины», – это опять Саша.
А за Ваню неловко. Его будет бить взрослая женщина на глазах у других мальчиков. И ему нельзя бить в ответ.
– Отвечай мне.
Он, кажется, обрадовался даже и замахнулся. Я увернулась и ударила в лицо: он в шлеме, можно не в касание. Ваня пошатнулся.
Я ударила ещё и ещё. Сбоку, в живот, снова прямо. И ещё улыбалась при этом. Апперкот, в корпус, боковой.
Как будто бьёшь саму смерть, не в его лице, конечно, в принципе.
У меня в целом слишком много тестостерона, мне так сказали.
Хотя кто определяет его количество? Малознакомый человек, который и символ шахмат у меня понять не сможет? Это абсурд!
В корпус. Апперкот. Абсурд. Абсурд.
В корпус.
Ваня нервничал и не мог ответить. Это было больше похоже на хаотичное махание руками, как пугало. Я даже почувствовала некое упоение этой его юношеской злостью, он терял контроль, открывался, и можно было лишь раззадоривать и наносить удары.
Сбоку, в живот, снова прямо.
Апперкот, в корпус, боковой.
Попади в меня хоть раз, мальчик.
Ничего ты не сделаешь.
Я быстрее. Я спокойнее. Я тебя даже не подпущу.
Апперкот.
В корпус.
Боковой.
Он так ни разу и не попал.
Это уже не тестостерон, это женская реакция, коварная и хладнокровная.
Познакомься с ней, Ваня.
Малознакомые люди всегда неправы.
«Благодарим соперника и снимаем амуницию».
Раунд окончен, мы остановились и легко ударили друг друга по перчатке в знак примирения. Это всегда так неискренне смотрится, люди тупят взор и формально касаются друг друга формальной кожей. В благодарность ли?
Ваня тяжело дышал и зло смотрел на меня из недр шлема.
Впервые столкнулся с коварным женским хладнокровием. Это будет ещё неоднократно, Ваня. И в разы больнее, Ваня. И уже в скором будущем. А ещё – бессознательно для двоих. И непонятно, с чьей стороны.
– Ты как?
– Жить буду.
Жить будет.
Это уже замечательно.
Вполне порядочно со стороны порядка.
Когда ушёл Саша (я всё ещё говорю «ушёл», а не «умер»), я сразу поняла и сразу поверила. Сразу же. И сразу нахлынула боль.