– Не видел его раньше. – Костя стоял, расставив руки на поясе, обнажая чёрный ремень с увесистой квадратной пряжкой. – Он полгода у нас не был. Родители кодировали, либо отдыхал где-то. Типичный мальчик золотой.
Аня скривила губы, процокала каблуками от нас, спрятала половину стройного тела за стойкой. Наверное, она спала с Женей, который обещал ей золотые, как и он, горы. Но гор не случилось, а случилась греховная, грязная и полупьяная связь.
– Нам его выкидывать? – Костя стоял, как богатырь перед тремя дорогами, перемалывая в голове решения: выкинуть Женю, оставить дремать на тесном кожаном диванчике или везти по ночному городу в его авто.
– Нет, – протянула Аня. – Я же говорю, дождётесь закрытия, – она посмотрела на часы, – через двадцать минут. Закинете в машину и повезёте по адресу. – На клочке бумаги она начеркала название улицы и номер дома.
– Да это же за городом, на двадцатом километре! – возмутился Костя и, словно в подтверждение своему громкому всклику, протянул мне бумагу с адресом. Я прочёл: «Тополевая, двенадцать».
Из зала медленной поступью выныривали разомлевшие и краснолицые гости, масляно улыбались, расслабленные и вальяжные тянулись к выходу, смотрели на Женю снисходительно, с искривлёнными губами на пьяных лицах.
– Я же говорю, он заплатит, – проводив вежливой улыбкой исчезающих в темноте и сырости, проговорила Аня.
– Заплатит, – выдохнул с ухмылкой Костя, – он же ничего не видит.
Из глубины диванчика, где, растекаясь по морщинистой коже обивки, лежал Женя, донёсся протяжный стон. Громко, как перед гибелью, и глубоко вздохнув, Женя тихо засопел.
– Он всегда платит. – Аня запустила руку в глубину сумки, что-то отыскивала, перебирала хлам, пахнущий её духами и помадой. – Его всегда довозят. – Она густо накрасила губы, чмокнула, чуть повернула голову, осмотрела своё отражение. Понравилась самой себе, захлопнула зеркальце, в глазах блеснул ядовитый огонь.
– Меня добросите. – Она не спрашивала. Она утверждала.
– В принципе, подзаработать можно, – с предложением посмотрел на меня Костя.
Осеннее утро, набухшее от росы, свежее, трезвое, с густо-синим, ещё не проспавшимся после тяжёлой ночи небом. Горизонт затянуло тучами, чёрными потёками. Улицы, завешанные туманом, где-то в неизвестности тянулись пустынными венами дорог. Скудно светила горстка фонарей. Этажи, дома, линии проводов – всё обрывалось объеденными туманом краями.
Вдохнув глубоко, протяжно, я окинул взглядом моё раннее начало дня. Ноги медленно плелись по сырому асфальту, пахло гниющей листвой и влажными крышами. Туманность и сырость обещали тёплый день бабьего лета. Моё, мужское и суровое, прошло во сне. Я жил ночами, под светом неона и фонарей, что заменяли мне солнце, под сине-чёрными небесами, в душном зале, в запахе чужих разопревших от еды и алкоголя тел. Возвращаясь домой, я валился в кровать, освободив горячее гудящее тело от тесной одежды.
– Вот она. – Аня ткнула пальчиком в полупрозрачную дымку тумана. В мутной белизне коротко вспыхнули жёлтые огни, пронёсся писк.
Костя спрятал в карман брелок, крепче ухватил Женино ослабшее тело и шагнул к авто, в туман, в бель.
Аня шла следом, звякала каблучками, сопела, зевала, подбрасывая на остром локотке сумочку. Женю забросили на заднее сиденье, подобрали длинные ноги, втолкнули в салон. Костя уселся за руль «шестисотого», разведя руки, долго присматривался к панели приборов, молчавших темнотой, повернул ключ, включил свет, тронул рукой кожу и мягкий пластик, двинул рычаг.
Аня передёргивала плечами, дрожала от раннего промозглого утра.
– Прыгай. – Костя мотнул тяжёлой головой.
Впереди, в тумане, маячили красные фонари «шестисотого». Я брёл в своей «девятке» по его следу, по пустым улицам, сливался с шумом и скрипом дешёвого пластика, окостеневшего от времени, пропитанного запахом сигарет. Я закурил, откинулся на спинку сиденья, привалился к его мягкой теплоте, расслабил руки. Напряжение сменилось растекающейся по венам теплой водой, в онемевшей шее копилась и пульсировала нудная боль. После муторного сна, давившего на плечи пыльными тяжёлыми мешками, наполненными серыми снами и несуразными мыслями, наступила короткая бодрость.
Радио бормотало, голос сливался с шумом мотора. Шипение и шелест заползали в уши, но уловленные слухом слова обесцвечивались, теряли смысл. Я крутанул ручку, пощёлкал кнопку, переключился на заезженную кассету.
– Где твой мундир, генерал, твои ордена, спина как струна, – выползали из динамика слова, смешанные с треском и шипением плёнки.