Мне вспомнилось, как подростками, перекручивая колёсики кассет, мы сматывали плёнки, перезаписывали песни, уже потерявшие мелодичность и голос, ставшие смазанной копией, эрзацем, хрустом, заунывным и тягучим вокализом плохо узнаваемого исполнителя. Давно разученные песни угадывались по еле разборчивому переливу клавиш и дроби барабана. Припомнилась песня, её наполнение, история, но сам текст и мотив давно стёрлись. Какие-то трое уходили в ночь, и непременно в истории замешана женщина. Во всех преступлениях века, в свершениях, инфернальных поступках нужно искать хоть крохотный, но женский след. Я не был женоненавистником. Более того, я не мог говорить, спать, есть, я любил баб.
Трое уходили из ночи, навстречу дню. Двое из них – прощёлкавших свою ночь, третий – спящий сном пьяного младенца, и – женщина. Её вины я пока не придумал.
Ярким всполохом обозначились стоп-огни. «Шестисотый» остановился. Из его тёплого кожаного нутра выскользнула Аня. Вернее, сначала появились её длинные белые ноги, отливающие мрамором древних скульптур, таким же холодом и высокомерием. Она пробежала по тротуару, скрылась в чёрно-зелёных кущах клёнов, растворилась в темноте двора.
Посёлок спал. Над крышами бродили дымки, хозяева отогревали разомлевшие от сна тела, медленно пробуждались. Желтели просторные окна. По сторонам от дороги тянулись дома в два и три этажа. Из этой россыпи острокрыших обиталищ резко выбивались одноэтажные и приземистые, расплывшиеся по земле. Сочно зеленели утончённые туи, блёкло желтели липы и ясени, источали холодное свечение голубые ели.
Отыскивая Тополевую, мы петляли по тонким нитям дорог, оставляли позади строгие дома, вылепленные из камня дворцы, подобия церквей и храмов с острыми шпилями над куполами, которые не венчал крест. Казалось, что там, где плотно сжались тучи, крест всё-таки есть, но стыдливо запрятан в небесную бездну.
Тополевая появилась тупиковым уютным отростком. К моему удивлению или сожалению, но, честное слово, мне было плевать, на Тополевой тополей не оказалось. Вместо них раскачивали ветви ели, сосны, пихты, кедры, рябины и сирень. Тополевая должна была, по справедливости, превратиться в Сосновую, но кто-то, облюбовав седолистое могучее дерево, решил отомстить нелюбимым смолонесущим.
– Тополевая, двенадцать, – проговорил я сам себе. Костя приткнул капот «шестисотого» к железным воротам, вышел из машины, размял поясницу.
– Звонок есть. – Он указал на белеющую кнопку посреди чёрного железа.
Опустив палец на кнопку, он стал ждать, прислушался, словно бы мог уловить тонкий писк, раздавшийся в доме. Тишина не отвечала. В глубине двора сипло залаял пёс, лязгнула цепь. По гравию прохрустели шаги, зазвенело железо, растворились двери, невыносимо скрипучие. Этот скрип не вписывался в плавные изгибы металлических узоров, вобравших в себя насыщенную позолоту.
– Чего? – голос прогремел, как и железо, стих, дожидаясь ответа.
– Женю привезли. – Я смотрел в квадратный подбородок, квадратный лоб, всё в этом человеке было угловатым, и сам он был подобием квадрата.
– Сказали не пускать, если пьяный. – Слова рубились, сыпались квадратами.
– А куда нам его теперь?
– Сказали не пускать, если пьяный. – Квадрат, как заводная кукла, сыпал вместе с решимостью заученные слова.
– Поехали, – тронул Костю за плечо, столкнувшись с ледяным взглядом квадратного.
Вырулив на трассу, Костя припарковался на обочине, раскрыл дверь, отпустил в прохладу и утренний скупой свет писк датчика.
– Куда его теперь? – Головой указал на заднюю дверь и наглухо затонированное стекло.
Костя сидел, по-хозяйски уложив руку на руль, выставив одну ногу на щебень. Его фигура, вжившись в салон, вбирала в себя запах кожи, дорогого пластика, сладковатого ароматизатора. Находиться в этом авто ему нравилось. Я видел. Я знал.
– Блин, меня это мало волнует. Я хочу жрать и спать. Короче, его надо растрясти, добиться, куда довезти, и забрать положенные за доставку деньги. – Я говорил о Жене как о неодушевлённом предмете, как о части салона «шестисотого», как о той картонной капле, пропитанной ароматом спелых фруктов и цветов, болтающейся перед лобовым стеклом.
– Ладненько, – как-то по-доброму и ласково сказал Костя, вышагнул из машины, раскрыл заднюю дверь. – Э, давай, просыпаемся. – Половину тела он воткнул в черноту салона, склонился над длинным Женей, лежащим на скрипучей коже сиденья, похлопал ладонью по его бледному лицу. – Парень, хорош спать. Мы хотим бабосы, мы хотим домой. – Голос замер.
Я видел, как спина и руки, вся фигура Кости напряглась.