– Вот сука. – Он вынырнул из салона, уставился на меня.
– Чего там? – непонимающе оглядев Костю, я шагнул к машине, запустил голову в душный воздух авто, проспиртованный, прокуренный (курил, по всей видимости, Костя), насыщенный чем-то ядовито-едким.
– Н-ну-у-у, труп, – протянул прыгающими звуками Костя. Я отпрянул от машины, уставился на Костю:
– Какой труп?
– Труп. Он сдох. – Костя говорил сдавленно, хватал ртом воздух, желая им насытиться, как в последний раз.
– В смысле – сдох?
– Так.
Мимо прогудела машина, обдала светом фар и вонючей гарью выхлопа.
Я ввалился в салон, протянул руку, нащупал острую скулу беловолосого, жилу, где должен был теплиться и подпрыгивать под кожей пульс. Жила отзывалась слабым трепыханием умирающего мотылька, обгоревшего под жаром лампы.
– Он ещё живой. Скорую надо.
– Да на хрен это всё. Пока везём, он один фиг сдохнет. Я по ментовкам не собираюсь мотаться, – сыпал прыгающими словами Костя, брызгал горячую слюну в прохладу.
Сырость тумана обозначилась крошечными блёстками мороси, которая оседала на волосах, туфлях, пиджаках.
– И что ты делать предлагаешь?
– Отогнать машину и бросить её к херам собачьим.
Потирая лоб и виски, я прошёлся по обочине, в голове копилась и шишкой разрасталась боль. Ходьба не дала мыслей.
– Ты как так ехал в одной машине и не видел, что он дохнет?
– Он проснулся, начал говорить со мной, потом давай в карманах рыться, искал чего-то. Откуда я знаю? Я снова кинулся к машине, ворвался в её темноту, тронул бледную шею беловолосого со слабой точкой пульса. В полумраке липкая кожа светилась бело-голубым, рука крепко вцепилась в кожаную обивку, голова чуть запрокинута назад, язык вывалился изо рта бурым куском мяса.
– Надо делать массаж сердца. Помогай. – Я обогнул машину, проводил взглядом прогудевшее мимо авто, открыл дверь, схватил ватное тело за плечи, потянул на себя, вырывая его из пасти «шестисотого». Костя перехватил длинные ноги. Тащили быстро, пыхтели, горячо дышали. Спустились в кювет. Я скинул пиджак, скомкал и подложил под голову беловолосого.
– Надо повернуть голову. Он переблеваться может и захлебнуться, – подсказал Костя.
Пальцы не слушались, долго ловили мелкие и скользкие пуговки, обнажая худую грудь беловолосого. Неумело сложив руки, как когда-то учили в школе на уроке ОБЖ или в армии, я опустил их на тёплую твёрдую грудь беловолосого. В ладонь упёрлись обтянутые кожей рёбра. Я нажимал быстрыми пульсами на кости.
– Надо не так, – заговорил Костя. – Схема есть. Несколько быстрых, пауза, медленный.
– Делай. – Я убрал руки с костей, передавая объект для тренировки Косте.
– Да я не помню точно. Надо ещё искусственное дыхание в рот.
– Давай, – предложил ему.
Он кинул быстрый взгляд на беловолосую голову, на синеватые губы и раскрытый рот. По бледному лицу скользила синь, копилась пятнами под глазами.
– Я не хочу мужика в рот. – Костя сморщился, прикусил нижнюю губу и уставился на меня.
– А я, блин, хочу. Всю жизнь мечтал. Это общая проблема. Так-то ты ехал с ним в одной тачке и не видел, что он дох.
– Да он почти не вставал, – оправдывался Костя.
– Почти. Он обдолбился. Весь в порошке. – Я ткнул пальцем в тело, наверное, ещё живое.
– Надо платок. – Костя смотрел на меня, ждал.
– Какой платок? – оторопел я.
– Носовой. На губы положить. Нас так учили на курсах.
Я пошарил по карманам, смотря то на Костю, то на беловолосое тело, удивляясь, что первый мог проходить медицинские курсы.
Отыскал платок, протянул бело-голубой, аккуратно сложенный, пахнущий моим телом.
Костя развернул ткань, брезгливо тронул беловолосую голову, наложил на приоткрытый рот платок с прямыми рубцами сгибов. Сморщившись от невыразимой боли, Костя потянулся к лицу беловолосого.
– Стой, – оборвал я его. Мне сделалось противно, тошно, к горлу подступил комок. Костя облегчённо выдохнул, с благодарностью посмотрел на меня.
– Бесполезно это. Ему надо было в сердце адреналин колоть. Он сдох уже. – В этом я был почему-то уверен.
Костя приложил к восковой шее беловолосого палец, напряжённо посмотрел на меня:
– Давай ты, – словно передавая эстафету, отнял свою тяжёлую руку.
Я нащупал под скулой маленькую впадину, к пальцу прикоснулось слабое тепло. Жилка стала безмолвной.
– Покойник.
Костя смачно выругался, сплюнул в траву.
– Тащим его в машину, садим на переднее сиденье и дёргаем отсюда. – Я проговаривал план побега, стряхивая с сырых от росы брюк налипшие листья. Пахло горьким, прелым, сырым.
– Здесь трасса. – Костя прислушался к шелесту шин по мокрому асфальту, к гулкому завыванию мотора. Звук удалялся, оставляя тихий отголосок. – Пусть здесь лежит.