Мне было мало свободы. Объяснить я ничего не мог. На упрекающий материнский взгляд лучше молчать, проходить вдоль стены, чувствуя затылком жжение глаз.
Впереди раздался крик, на асфальт обрушилось стекло, прошелестел целлофан, посыпалась брань, и резкий, пьяно-взгальный смех заполнил улицу. В свете фонаря показалась плотная фигура. Раскачиваясь, фигура плыла навстречу, затаившись, дожидалась прохожего, исторгнув звериный вопль, делала резкий прыжок навстречу. Я улыбнулся пьяной глупости, успел выхватить взглядом опрятную и тонкую фигурку впереди. Раскачивая бёдрами, она шла вдоль витрин. Я видел её руку, крепко сжимающую целлофан, её тёмные волосы, отливающие синью от света фонарей, чуть развёрнутую голову, округлую щёку, острое плечо. Но эта угловатость, совсем иная, резко отличающаяся от той, поддельной и витринной, притягивала своей нежностью и слабостью. Пьяно-взгальный приближался, наметив в этом угловатом и слабом плече цель, подтянулся к витринам, навалился на густой городской воздух, медленно поплыл по волнам выхлопных газов.
Я ускорил шаг, почти сорвался на бег, просеменил мимо рекламы с агрессивной фарой в два зрачка. Плечико развернулось. Из полумрака на меня смотрели прищуренные глаза, переливались неоновыми бликами округлые щёки, чуть приоткрытые губы что-то шептали.
Подмигнув этим губам (только их, мягкие и пухлые, я выделил на блёклом лице), я поднажал. Каблук печатался в асфальт, чеканил шаг. «И два, и три», – как в армии, я начинал вести отсчёт, мысленно примеряясь к расстоянию, стремительно сокращавшемуся между мной и пьяно-взгальным.
И два, и три. Почти рядом его серое лицо и широкие плечи, загребающая походка.
И два, и три. Я сжал кулак, подался вперёд, скопил в ногах напряжение.
И два, и три. Пьяно-взгальный, коротко улыбнувшись, прыгнул мне навстречу, выплюнул отрывистый крик.
Напряжение рвануло вверх, унеслось пульсом в грудь, комком улетело в кулак. «И два, и три», – проговорил я, впечатывая казанки в мясо и кость. Серое лицо потухло, пьяно-взгальный вскрик смолк, сменился протяжным стоном.
Раз. Фигура распласталась на асфальте. Довольный собой, я улыбнулся, обернулся. Слабое плечико замерло под фонарём, часто моргали узкие глаза.
Она пробежала мимо, боясь в темноте наступить на распластанную среди асфальта фигуру, зацепиться за пьяный исковерканный стон. Обдала запахом духов, которые я чувствовал где-то в иной жизни.
Я спешил следом, потеряв счёт шагам, расслабленно ступал с пятки на носок. Плечико пыталось ускользнуть. Но мне, опьянённому весельем, силой и свободой, было легко. Я настигал её, чувствовал знакомый запах и, казалось, протянув руку, мог тронуть это плечо, густые волосы и тёплую под ними шею.
– Я проводить хочу. Ты мне нравишься, – я смеялся над своей свободой.
Остановившись, она резко развернула плечико, рассекла воздух. Снова обдало запахом её духов и разгорячённого быстрой ходьбой тела.
– Ты боишься меня. – Я приблизился. Теперь мог видеть узкие глаза и пульс блестящих зрачков в них, липкий от пота покатый лоб, белую шею, впитавшую неон вывесок и витрин, чуть расстёгнутый на груди воротник куртки и торчащий из него невесомый, как дым, газовый шарф.
– Не боюсь, – твёрдо проговорила она.
– Давай провожу.
– Мне рядом.
– Спокойнее будет.
Она пожала плечами, тронулась, понесла по улице свой аромат. Выхватив из холодных пальцев пакет, я подхватил её под руку, прижался боком к её мягкому и тёплому. Она, не возражая, рассмеялась приятным грудным смехом. «И два, и три», – снова чеканил шаг. Стук её каблуков сливался с шелестом моей подошвы, и двое, словно знавшие друг друга сотни лет, шли по темноте, сторонясь света фонарей.
– На чай пригласишь?
– Заходи, – её слова сыпались смело.
Общага кишела жизнью, вернее, сотнями жизней. Пахло едой, собаками, канализацией, паром из душевой, мылом, сырой обувью. Запахи мешались, обливали каждую жизнь, ставили метку серой многооконной высотки.
Спутницу звали Леной. Я знал её давно, знал сто и тысячу лет назад. Я вспомнил её духи, её волосы и узкие глаза. Леночка, моя Леночка, тепло её мягкого живота, пульс на шее и точка, где рождается жизнь и Вселенная, к этой точке я прижимался горячим лбом. Всё вернулось ко мне, воплотилось в новой, когда-то забытой Лене.
В комнате было чисто, приятно пахло женским одиноким жилищем. От света лампочки желтела постель, темнел куб тумбочки, на которой лежала перевёрнутая страницами вниз раскрытая книга. На кухне, отделённой от спальни шторами, белел стол с посудной полкой, наполненной кружками и тарелками. Под столом пылились табуретки. Всё говорило о долгой одинокой жизни в этой комнате.