Лена скинула куртку, повесила на железный крючок, поправила перед зеркалом волосы, поставила на спираль плитки чайник.
– У тебя уютно. – Я быстро осваивал территорию. Скинув туфли, прошёл к столу, по-хозяйски вынул из пакета хлеб, печенье, пачку чая, кислотно-зелёную банку с шампунем, со смущённой улыбкой протянул пачку «натуреллы».
Лена, сдержанно хихикнув, выхватила упаковку, исчезла за шторой.
– Чай или кофе? – прошла мимо, обдавая теплом.
– Чай. – Я сел на табуретку, изучил белый потолок, вешалку с одеждой, где из мужского гардероба безжизненно висела лишь моя куртка. – А ты почему так поздно возвращаешься?
– С подработки. – Лена со скрипом протащила по полу табуретку, уселась напротив, поджав под себя ноги. – Я в больнице работаю медсестрой, а по вечерам в магазине пол мою. А ты почему поздно?
– Я мужчина. Мне можно. – Я перевёл взгляд с вешалки на её округлое лицо, алые щёки, чуть тронутые мелкими оспинками, дарующими ей детскую простоту, совсем не подходящую для тех, которых я видел по ночам в «Соколе». Эти оспинки располагали к себе, притягивали каким-то внутренним тёплым порывом.
– Вам много чего можно. – Лена проговорила это с ребячьим упрёком, и на миг показалось, что сейчас она высунет язык и сощурит чёрные глаза. Она разлила кипяток, придвинула пачку с заваркой, быстрыми пальцами развязала целлофановый тугой узел, откусила печенье. Я наблюдал её округлый подбородок и прямой нос, её короткие и аккуратные бело-розовые ноготки, совсем детские, совсем крошечные.
Кипяток обжигал, обдавал горячей влагой лицо. Сквозь пар блестели прищуренные серьёзные глаза, шевелились яркие и влажные от чая губы, обсыпанные мелкой крошкой печенья. Захотелось пальцем стереть эту крошку, положить на язык, растворить в густой слюне.
– Медсестёр мы уважаем. – Я посмотрел на Лену, на её губы, выжидающе улыбнулся.
– С чего так? – Она подула на чай, ожигаясь, отглотнула кипяток.
– Приходилось обращаться.
– Ну ладно. Уже поздно. – Она поднялась, стряхнула с кофты крошки, оценивающе оглядела свои ноги.
– У меня машина сломалась. – Я продолжал сидеть, прижавшись спиной к нежно-розовым цветам на тонких бумажных обоях.
– Есть автобус. – Лена закончила рассматривать свои ноги, переключила внимание на меня, словно вдруг возникшего в комнате.
– Я опоздал.
– Где ты живёшь?
– На «Рассвете».
Она пожала плечами, показавшимися мне в осенней темноте нежными и слабыми. О чём-то задумалась.
– И что, уголка для меня не найдётся?
– Мой уголок припасён для мужа. – Она растворила дверь, впустила в комнату коридорный перебродивший запах, замерла в ожидании.
– Врёшь. – Я всунул ноги в остывшие туфли, сдёрнул с крючка куртку, накинул на спину, расправил воротник. – Единственный мужик в этой комнате – я. Дверь за спиной сухо хлопнула, оборвала поток тишины и тепла. Меня ждали сырость, темнота, осенняя ночь. Отпустив последний автобус, я выпросил ночлежку у Кости. В чужом пространстве сон был тяжёл.
Октябрь 2022 г.
После сна голова гудела, виски пульсировали. Облив лицо холодной водой, отглотнул из бутылки, погнал «буханку».
Меня ждали, разминали ноги, прохаживались под нагими деревьями, курили долгими затяжками до шипения в сигарете.
«Буханка» заглушила накалённый мотор, уставила выпуклое стекло в порыжевший пейзаж. Зелёнка растворилась, обвалилась шуршанием под ноги. Я прислушивался, напряжённо ждал знакомые звуки, свистящие и грохочущие, где-то отдалённо копившиеся, как в вакууме, и, разом освободившиеся, накрывающие округу волной. Тишина не позволяла вольности. По веткам прыгали сороки, стрекотали, несли на хвосте новости. Они принесут их «за ленту», к жару и пеклу и там, опалив хвосты, с трескотнёй пропадут в клубах дыма.
На «ниве-лягушке» меня ждал Кирилл. Какой-то Кирилл, с которым я не успел и толком познакомиться. Кирилл доставит меня до вокзала, до отполированных путей и отправит плацкартом на восток.
Нас встречали двое, облачённые в камуфляж, обезличенные под тёмно-зелёными балаклавами, только острый взгляд выдавал в фигурах присутствие жизни. Фигуры знакомо и терпко пахли потом, сигаретами, грязным и просоленным бельём. Казалось, что сейчас, среди этого смешения, в моей изуродованной осколками руке вновь растечётся боль.
Их пожатие было крепким, сухим и быстрым. Почувствовал на ладони твёрдую от мозолей кожу, грубые пальцы.
В Кирилле признали своего, перекинулись парой фраз, отвлечённых, каких-то обыденных.