Я раскрыл салон, выпустил бензиновый смрад. На покрытом линолеумом поле громоздились коробки, свёртки, пакеты.
– Здесь одежда, – перечислял я, вспоминая наполнение груза, – тушёнка, генератор, конфеты, пряники.
– На хрен нам эти конфеты и пряники? – оборвал камуфляж. – Генератор – вещь. С ваших пряников только кариес будет. Нам машины нужны – раненых вывозить, мотоциклы. Без пряников жить можно. Я парню, которого не на чем вывезти, пряник к кишкам вывороченным буду прикладывать?
Нависло молчание. Камуфляж заглядывал в коробки, запускал в картонное нутро руку. В его высокой и «ладно» сложённой фигуре я обозначил старшего. Рядом с «буханкой» стоял второй, такой же камуфляжный и молчаливый, уложив на автомат натруженные руки.
– Ладно, не обижайся. – Старший хлопнул меня по плечу. – На будущее, если снова чего соберёшь, пряники – это в последнюю очередь.
Кирилл разговаривал с младшим, курил, их голоса мешались с щебетом птиц, тонули в ржавом просторе.
– Ты служил? – Старший прикрыл коробку, захлопнул дверь, сотряс «буханку».
– Да. Вторая чеченская. Пехота.
– Бывал. Только первая чеченская. Тем более должен знать. Тебя как?
– Денис, – неловко выдавил я, осознав, что эти несколько минут мы были безымянными друг другу.
– Урал, – представился он.
Позывной или имя? В этих чёрных узких глазах угадывался восточный акцент, но голос чётко рубил русские фразы. В моём классе был Урал, уехавший за сорок сороков давным- давно, в «лохматые» годы. Но имя, звучное и гордое, с напевом дикой реки, врезалось в память.
– Нас как-то накормили свининкой в Чечне, даже щетину не позаботились опалить. Это ерунда. Привыкнуть можно ко всему. Знаешь, что главное?
Я молчал. Главного я не знал.
– Ты мне другое дай, вы все. – Он приблизился, опахнул жаром и чем-то терпким, чем пахло его слитое из мускулов тело. – Там, – он кивнул куда-то в сторону, куда-то на восток, где был мой дом за тридевять земель, – шкур продажных бы перекрошить, а мы здесь сами разберёмся, как и что. Второго предательства я не вынесу. Лопну со злости.
Я пристально оглядел его фигуру, пытаясь узнать знакомые черты. Быть может, старший был и на первой, и на второй. Нет. Он был на всех войнах. Он давно погиб и воскрес, теперь он бессмертен и во все времена стоит в строю, на передовой. Его острый взгляд то колол, то обжигал, то морозил, присыпанный пеплом, обласканный огнивом, он помнил Первую мировую, Великую Отечественную, Афган, Чечню. Он знал всё наперёд. Он крепко стаял на своей земле.
Я потоптался, теряя опору, провалился боком к «буханке». Эти глаза я видел у комвзвода, у комроты. Такие глаза были у деда. Таким они были у меня двадцать с копейками лет назад. Чего я хотел от камуфляжного, прожившего почти полвека, видевшего войну, окончание чужой жизни? Каждый день я заглядывал в глаза жене, он – смерти. Чего я ждал: короткого «спасибо», признательности, благодарного блеска в зрачках? «Спасибо» – это «спаси, Бог». Бог здесь ни при чём. Желать спасения тем, кто давно с червоточиной, – затея глупая. Лечить нарывы – дело не Господне.
Он снова хлопнул меня по плечу, под тканью шевельнулись губы, наверное, нарисовали улыбку.
– Да, Денис, всего проще, если бы сказал, что всё не зря, а я бы поверил.
Ответить его голосу я не мог.
Он сел в «буханку», я – в «ниву». Наполовину высунув мускулистое тело из кабины, крикнул, останавливая меня:
– Ты кем на гражданке?
– На железке монтёром, – отчеканил я старшему, как когда-то в армии.
– Это хорошо. Хотя б не в Интернете членами торгуешь. – Он рассмеялся. – Айда к нам, бродяга. В Чечне отделение водил – и здесь не пропадёшь, по глазам твоим упрямым вижу.
Мне стало тепло, так тепло, как в сухой жаркой бане после сорокаградусных морозов. Он знал обо мне всё, даже то, чего ещё не знал я сам о себе.
Чернобородый моложавый Дед Мороз катил на восток, оставив великовозрастных детей один на один с их утренником, с их ржавой степью. Крепкие руки сжимали цевьё автомата, крошили пряничную глазурь, мяли золотистые обёртки конфет. Пронзительные всё понимающие глаза, какими провожают, наверное, воскресного редкого папу, глядели вслед. Я бежал, я уходил на восток. Дед Мороз искал пристанище без снега и холода, но ладони стыли, мелкой дрожью охватывало нутро. В затылок целили взоры детей, нашедших себя в этой ржавчине. Дед Мороз себя потерял, с опустошённым мешком, с прикрытыми глазами тащился к стуку поездов – искать свою резиденцию, где тихо, спокойно, уютно, где нет сотни глаз, всё знающих, всё чувствующих, провожающих раз за разом воскресных редких пап.
Путь идёт на восток. Тёмно-серые вены. Я по ним на восток. Мне не виден из облачной пены пульс страны. На востоке горит огонёк. Сколько ни думай о России – получаются стихи. Неумелые, но стихи.