В плацкарте шумно и душно, пахнет острыми приправами китайской лапши, искусственным клейстероподобным пюре, потными телами, чужой одеждой. Чтобы крепко уснуть, нужно отвернуться к стене, зажмурить глаза и слышать в шуме голосов только стук железного хода.
Декабрь 2000 г. Железный лязг лопаты. Так врезается металл в горную породу. В палатке душно, спёртый воздух наполнен запахом давно не мытого молодого тела, грязно-скверного белья. Я поскрёб шею и щёки, обросшие щетиной, до саднящей и противной боли расчесал подбородок. Голова покрылась коростами, которые, нащупав пальцами, я срывал, пускал липкую кровь. Тело, ещё живое, обрастало струпьями. – Домой надо. Домой хочу, – лепетал, как дитя, Саня. Он смотрел отстранённо, чуть раскачивался, сложив калачиком ноги. Его лепет меня раздражал. – Домой надо. – Он утёр набежавшую под длинным носом соплю, смазал по губе, по светлой щетине. Продолговатое лицо сделалось землистым, мелкие глаза провалились, в отросших волосах рябила ранняя седина. Мой жёсткий волос, словно конская спутанная грива, оставался чёрным, не поддающимся страху. – Домой хочу, – выдохнул Саня, поднялся. Я знал, что он направлялся к старшим, у которых нудно просил, клянчил свободы. Ночами в палатке, среди храпа и свистящего дыхания, был слышен Санин всхлип. Первый раз Саня ревел после боя, среди изуродованных и обугленных тел. В мягкую мёртвую плоть вгрызались собачьи клыки; увидев нас, псы пугливо отбегали, поджимали облезлые хвосты. Саня, низко склонившись к земле, исторгал обед прошлого дня, пускал изо рта тягучую слюну, вытирал её рукавом, растерянно смотрел вокруг наполненными водой глазами. – Домой хочу. – Он прикрыл грязными ладонями лицо, заслонился от черноты и крови. – Вперёд давай. – Саню подтолкнул Игорь, с чёрной бородой, так похожий на ваххабита. Размазывая по щекам грязь и слёзы, Саня плёлся следом, щурил глаза, отворачивал голову, искал чистое, не тронутое кровью и взрывом пространство. Кругом дымилось, тлело, умирало. Не отыскав прозрачного и чистого клочка, Саня запрокидывал голову, разглядывал тучное небо, отразившее сажу и пепел, впитавшее смрад. – Двинулся он. – Игорь закурил, уложил голову на вещмешок, перед этим стащив с ног пыльные берцы. От его длинных ступней резко запахло потом, нашей солдатчиной. «Сырный запах», – смеялся Игорь. Я щёлкал ножницами, стриг грубые чёрные ногти, пропитавшиеся оружейной смазкой, пылью, чем-то жирным и липким. Куски толстых ногтей летели на землю, на мой вещмешок, на выцветший камуфляж Игоря. – Слышь, стриги на улице. – Игорь щелчком пальца скинул кусок ногтя с груди, повернулся на бок, обдавая окружение запахом ног.
– Я же тебя не выгоняю из-за вони твоей. – Я был поглощён действом, прикусив губу, старательно стриг.
– Не доживёт он здесь, точно двинулся. – Он посмотрел на Саню, лежавшего на боку лицом к палаточной стене. Худые плечи вздрагивали от беззвучного рыдания или озноба. Быть может, Саня спал и видел страшный сон. Но явь для Сани была страшнее. Он согласился бы жить во сне, если бы в нём было обещано нежно-бирюзовое небо, искусственная тишина, но без водки, сигарет и женщин.
Женщины Сане были не нужны. Игорь сдавленно смеялся в учебке, когда утром после подъёма, смущённо отворачиваясь, Саня прятал от чужих глаз своё худое тело, широкие трусы с тёмным клейким пятном впереди.
– Мы пока спали, Санёк к бабе сходил.
– К Зине Кулаковой, – гудели вокруг.
Игоря душил спазм смеха, отвернувшись, я улыбался, вспоминал, как часто по утрам, растянувшись на животе, вдавливал в жёсткий матрас свою наглую плоть.
– Вчера опять ходил к Дятлову. Домой просился. Точно крыша поехала. Заладил: домой, домой. На нервы действует, честное слово, – не замечая Сани, говорил Игорь.
Я убрал ножницы, осмотрел свои короткие чёрные ногти, удовлетворённый, поднялся, прикурил от огонька Игоря.
Пару дней назад нелепо погиб комвзвода: в походе за сигаретами получил пулю в бритый затылок. Комвзвода настигла машина, ржавая грязная рухлядь, из тонированных окон холодно блеснул ствол, одиночным пробило череп. Комвзвода лежал на дороге, зажав в руке измятые деньги, на камень и песок выползала бурая кровь, на которую падали и сразу таяли белые мухи.
Здесь всё было нелепым и скоротечным, оттого остро чувствовался пульс молодой жизни. Я сам был сплошной нелепицей, пятном, у которого имелись ноги и руки с грязными, но теперь аккуратно остриженными ногтями. С такими ногтями в могилу не получится. Каждый был уверен, что останется жить и пуля его минует. Про пулю мы шутили просто, что она дура, когда отправлялись на Кавказ, юные и беспечные, смелые и ловкие. Часть смелых и ловких погибла – пуля была избирательна, другая часть сломалась, как Саня, пустыми глазами глядела в камень и пыль, видела дом.