– День, – обратился Игорь ко мне, – тебя из армии ждёт кто-нибудь?
– Мать, братья. Да много кто. – Я разглядывал грязные ногти, мечтая о густой пене, о крошечном обмылке и горячей воде, обжигающей кожу.
– Я не в этом смысле. Девушка ждёт тебя? – Он сделал длинную затяжку, зажмурился.
– Нет.
– Меня ждёт. А может, и не ждёт. Ты вот как думаешь, баба будет ждать два года? – Он уставился на меня в ожидании, в пальцах дымил окурок, наполнял едким запахом душное пространство.
– Откуда я знаю. Я же не баба.
– Да ну её на хрен. Знаю, что не ждёт. Ну какая будет два года без мужика сидеть? Ещё б ладно, если бы целка была. Они же, когда попробуют, то всё, жить без этого не могут.
Чтобы не слышать Игоря, я вышел на воздух, свежий и густой, без запаха наших смердящих тел. Игорь часто говорил о женщинах, о бабах, смакуя каждое слово, мне становилось дурно, кровь густела, копилась внизу живота, где так же, как той ночью в госпитале, копилось и разрасталось тепло, и плыли в темноте глаза Леночки. Леночка была далека, но запах её тела стоял в носу.
Саня пропал ранним утром, оставив автомат и забрав вещмешок. Мы нашли его спустя двое суток. Худое тело лежало на сырой от дождя траве. Левая рука была прижата телом к земле, правая сжимала клок увядшего зверобоя. Возле обезглавленной шеи чернела лужица крови, по которой били редкие капли. Седая голова лежала с прикрытыми глазами и вываленным прикушенным языком. На белой щетине запеклись сгустки крови. Саня отправился домой.
Сентябрь 2000 г.
Я вернулся домой живым, в отличие от Сани. Дался мне этот Саня, и его тело, и его голова, опечатанная цинком.
Знала ли мать, склонившись над гробом, что её сын поделён на части? Вот тело, а вот голова в придачу, которую никак не прилепить, ничего не выходит единого, как ни старайся.
– Тебя с Костей Соколов ждёт. Уже приехал. В ВИП-зале сидит. – Аня обувала крохотные ступни в белые туфли. – Здесь менты были. У меня про Женю спрашивали. Его мёртвым нашли. – Она цокнула каблуком, отправляя ступню в кожзам.
– Костя уже пришёл?
– Пока нет. Иди. Ждёт, – отрубила Аня.
Соколов сидел за круглым столиком, пил кофе, просматривал утреннюю почту. Его крепкие руки с жёсткими чёрными завитками волос на запястьях лежали на шоколадной скатерти. Тёмная голова, чуть присыпанная сединой, покрылась тёплым желтоватым светом люстры. В полутьме его лицо стало смуглым, густые брови висли клоками над хищными глазами, орлиный нос обозначился резким углом.
– Какого чёрта менты в мой ресторан идут? – Он впился зрачками в моё лицо. Я видел в этих глазах золотисто-чайный блеск.
– Не знаю.
– Врать будешь ментам. Мне нужно говорить правду.
– Из-за Жени, – встретившись с его зрачками, убедительно сказал правду.
– Он при вас сдох?
– Да.
Соколов постучал пальцами по столешнице, на среднем пальце левой руки блеснула печатка с кровавым камнем. Он тронул печатку, оправил, протёр салфеткой. Наверное, в этом камне, как у Кощея в яйце, хранилась жизнь Соколова. Кощей славно отъелся.
Позади под твёрдым шагом простучали каблуки. Рядом остановился Костя.
Допив одним глотком кофе, Соколов поднялся, пробежал быстрым взглядом по Костиной плотной фигуре.
– Никаких извозов и перевозов. Ваше дело – только выкинуть из ресторана. Сдохнет кто-то, замёрзнет, под машину попадёт – вам плевать. Ошибку отработаете.
Он прошёл мимо, на ходу накинул пиджак, обдал свежим запахом «бриза и хвои». Его шаги гулко отдавались в пустом зале; следом, как две тени, скользило его продолжение из чёрно-костюмных, в затемнённых очках.
– Что ни делается, всё к лучшему, – Костя кряхтел, натягивал на бёдра джинсы, скинул туфли, надел стоптанные кроссовки, покрытые слоем городской пыли.
Слушая Костю, я сдирал с себя чёрно-бурое облачение, обнажал спину, к которой прикасалась прохлада ещё непрогретого пустого здания.
– Если Соколов говорит, что нужно отработать, то нужно отработать. – Костя заправил в джинсы мятую футболку. – Если хорошо зарекомендуем себя, то, может, заметит нас, а дальше – повышение и всё такое, прочие ништяки.
– Какие ништяки? – Я вывернул рукава свитера. – На побегушках быть?
– Для начала и на побегушках можно. Если мозги есть, всё как надо будет.
«Бугром» для нашей отработки стал Коля, приземистый, с широким торсом, мускулистыми руками, обритой головой, по которой тянулся сине-бурый шрам, словно Колю приложили остриём топора.