– Этот мудила, – Коля говорил, выпучивая светло-серые глаза, шевелил переломанным носом, – месяц назад нам дебош устроил в «Соколе». Платить нечем, недавно с зоны откинулся. Мы его на отработку поставили. А потом решили присмотреться: мужик крепкий, твердолобый, нам такие нужны как раз. Взяли его на разборку – он по-тихому свалил. Сейчас будем объяснять, что так делать не нужно, и донесём, чтобы прямо сегодня собрал свои манатки и в городе больше не появлялся. Своей рожей здесь больше светить не надо.
– С каким усердием объяснять? – Костя заглянул в Колино лицо.
– Не-не, уделывать в мясо его не надо. – Коля отмахнулся, поднял глаза, вспоминая местность. – Вот здесь.
Старая двухэтажка с облупившейся штукатуркой уныло глядела на заросшую по обочинам улицу. Во дворе стояли убогие, изъеденные ржавчиной представители автопрома, расхаживали обтянутые шкурой скелеты псов, под лавочкой возле подъезда валялись пивные бутылки, истоптанные окурки, шелуха семечек.
Мы вошли в подъезд, пропитанный кошачьей и человеческой мочой. Поднялись на второй этаж по деревянным ступеням.
– Здесь. – Коля постучал в дверь, прислушался. Из глубины квартиры глухо доносился речитатив телевизора или радио. Коля снова постучал. За дверью прошелестели шаги, остановились. Дверь приоткрылась, выпуская влажное тепло и сигаретный запах. На нас уставились красные выпученные глаза, обросшее мятое лицо.
Коля с силой рванул дверь, вошёл, плечом отстраняя крупное брюхастое тело. По-хозяйски осмотрел квартиру, заглянул в комнату, задёрнул на дверном проёме шторы, скрывая тёмно-бурый свет занавешенных окон.
– Дверь прикройте. – Он посмотрел на меня, прошёл на кухню, сел на табуретку, широко расставив ноги. – Присаживайся. – Коля гостеприимно подвинул тяжёлому телу табуретку, приглашая к себе. – Давай, Витя, не стесняйся. – Тяжёлое тело звали Витей.
Мы двинулись следом, остановились в проёме, перед глазами блестела потная шея Вити, на его бритом затылке выступили капли пота.
– Витя, – раздался голос позади. Мы обернулись. На пороге, расправляя копну смятых волос, стояла смуглая женщина в расстёгнутом халате. В глаза ударил бронзовый блеск нагого тела, твёрдые вишнёвые соски на оттопыренной груди и густо-чёрный треугольник лобка.
– Ой. – Скомкав на груди халат, женщина кинулась в темноту комнаты.
– Выкиньте её. – Коля мотнул головой.
– Улажу. – Расплываясь в довольной улыбке, Костя деловито прошёл по короткому коридору, исчез в затенённой шторами комнате. Раздался женский вопль, скрежет чего-то тяжёлого по полу, хлёсткий удар.
– Ты чего, дура? – выругался Костя.
– Я сказал выкинуть, а не лапать, – крикнул Коля.
Она прошла по коридору, прижимая к груди комок одежды, обдавая меня жаром полуобнажённого тела. Костя звонко впечатал ладонь в её упругий зад, рассмеялся, захлопнул дверь, вернулся ко мне, рукой оправляя оттопыренное хозяйство. Я отвернулся.
Хлёстко приложил кулак, размесил чужую плоть. Витя, покачнувшись, оступился, схватился за край стола, удержался.
– Витя, больше в городе тебя видеть не желают, – Коля раскурил сигарету, взмахом руки погасил спичку, замер в замешательстве, не зная, куда бросить обугленный клочок сосны. Бросил на подоконник, где чернели мёртвые хрустящие мухи.
Костя резко ударил в широкую грудь, свалил Витю с ног, замер, переводя дыхание.
Утирая расквашенный моим кулаком нос, Витя поднялся, отполз к окну, привалился спиной к рёбрам батареи.
– Витя, ты услышал меня? – Коля склонился над ним, брезгливо тронул пальцем его влажный от пота лоб. Витя быстро закивал, простонал, что-то несвязно пропел в ответ. Он облизывал солёную от крови губу, вращал выпученными красными глазами, в которых пульсировала сетка сосудов.
Захлопнули дверь, оставив Витю в опустевшей квартире с ворохом нестираного белья и старого, покрытого пылью хлама. На площадке возле двери лежал скомканный платок, оброненный трясущейся женской рукой.
Я тяжело вздохнул, что-то густое копилось внутри, в голове ворочалась боль, давила изнутри виски. Коля, наступив на платок, сбежал с лестницы, резко выбрасывая короткие ноги.
Я ждал Лену на лавочке под тенью порыжевших клёнов, курил, расставив на коленях локти. Возле ног по искрошившемуся асфальту расхаживали грязные голуби, таращили красные глаза, заглядывали в мои, потемневшие и пустые.
Я ждал Лену, продолжение моей Леночки. Но эта, по-детски простая, ненавязчивая своей женской внимательностью, нравилась больше. Что-то неясное влекло меня к ней, заставляло вспоминать ночами. Этот спокойный и ласкающий взгляд, чистый смех и желтоватые зубы, чуть тронутое оспинками лицо, узкие глаза и чёрные густые брови, тепло и чистота пустой комнаты, где каждой вещи отводилось своё законное место, всё притягивало к ней. Но тонкий халат, хранящий запах её тела, так беспечно брошенный на облучке кровати, выбивался из крепко слепленного порядка, даровал этой чистоте то сжатое в комочек тепло где-то под женской упругой грудью, где-то на шее, под острой скулой. Там копилась настоящая жизнь, которую я чувствовал, к которой стремился. «Жениться тебе надо», – рассмеялся Костя, однажды проследив мой задумчивый взгляд, бесцельно остановившийся на стройной, искусственно-изящной фигуре Ани. Её лоск, белизна костюма, чистота ухоженных рук и утончённых пальцев никак не сходились с той чистотой Лениных, немного крупноватых рук, с коротко остриженными толстыми ногтями. Меня влекла её открытость, но не пошлость, её постель, не тронутая телом чужого мужчины. Сидя за столом, я бережно оглядывал сбитую подушку с упругими боками в белой хрустящей оболочке, плавный изгиб покрывала, из-под которого стыдливо торчал кусочек простыни. Лена, чуть прикрыв штору, скрывала от моего взгляда свою постель, себя и ту внутреннюю чистоту, которую так остро чувствовал я, раз коснувшись кисло- сладкой забродившей грязи.