– Пыль индийских дорог. – Я протянул Серёге дымящуюся кружку.
– Ага. Спасибо. – Он отглотнул, обжигаясь, кипяток. – Мне сахар надо.
Серёга старательно размешивал сахар, наполнял кабинет звоном стекла. Здесь пахло новой мебелью, клеем и прессованными опилками. На пыльные папки за стеклом шкафа падало раннее солнце, под потолком гудела одинокая одуревшая муха.
– Серёга, я на СВО иду.
Брат замешкался, остановил руку, оборвал звон. Только муха бесцельно билась в потолок.
– Дома сказал?
– Нет ещё.
Брат смотрел прямо. «Братик» ему совсем не шло, жало широкие плечи. Он выдохнул, раздул ноздри, откинулся на спинку кожаного кресла. Брат стал задумчив, насыщен мужским спокойствием.
Когда-то в прошлом, которое мне помнится с трудом, хмельные и «здряшные» (слово это звучало во мне скрипучим голосом бабули), мы запутались в извилистых улицах станции: бараки, двухэтажки и дома, новые, приятно пахнущие смолой и свежим лесом, с пластиковыми рамами, тёмными глянцевитыми стёклами.
Из-за чего случилась драка? Хмель сожрал мою память. Вокруг сыпались кулаки, кто-то рвал клоками волосы, впивался пальцами в лицо, норовил выдавить глаз. Разгоняя воздух, я с силой хлестал в чужую грудь, обрушал кулак на макушку. Рядом, свирепея от злости, месил в кровь чьё-то лицо брат. Я рванул его за плечо, оттащил. Осатанелый, он вращал пьяными, налитыми буростью, готовыми лопнуть глазами, растирал по лицу кровь, щупал шишку расквашенного носа.
Мы вернулись к столу, считая себя победителями, сыпали матерщину, запивали её тёплой водкой, морщились, толкали в окровавленные фаршеподобные губы куски колбасы.
– Нет, братик. – Впервые он назвал меня так. Я почувствовал что-то родное, расплывшееся внутри теплотой, водка подогревала приятное чувство. – Они первыми кинулись. Не люблю я таких.
– Давай вернёмся. – Я охватил рукой его плечи, потрепал жирными от колбасы пальцами ёршик волос на затылке.
– У меня во. – Он показал разбитые казанки, покрывшиеся липкой сукровицей, с оголённым спело-алым мясом. – Вернёмся, – согласился он и кивнул.
Мы выбрались из квартиры, нестойкие, спустились с этажа, вывалились на вечерний воздух, поплелись по старому маршруту, отыскивая перетоптанную нашими ногами землю. Песочный ринг был пуст, пыль осела, покрыла впитавшиеся в землю бурые пятна.
– Сквозанули. – Брат озирался по сторонам, беспрерывно трогая свой разбухший, как груша от сока, нос. – Я с них плату возьму.
– Какую плату? – Я пьяно и тупо смотрел на Серёгу.
– Вон на окнах сетки стоят. У меня таких москиток нет. Щас снимем.
– Зачем?
– Ольге подарю.
Серёга нетвёрдо перешёл дорогу, отыскал дверцу в железном штакетнике, ступил на влажные сочные стебли неприлично рябых цветов, потянулся к окнам, к чёрному блеску стекла. Высоты худого тела не хватало. Серёга, пару раз оступившись, вскарабкался на высокий фундамент, с треском и скрежетом снял две сетки.
– Серёга, а ты зачем здесь сетки снял? – Я посмотрел на его шатающуюся фигуру, на зажатые под рукой сетки.
– Они, которых месили, здесь живут. Я знаю.
Доверившись брату, я шёл рядом, оступался, шлёпал по апрельской песочной пыли, растирал саднящее от крепкого удара ухо. Противник был хорош. Но мы оказались лучше.
Всё было легко, угловато, неумело. Вспомнив об этом, я улыбнулся, захотелось рассказать Серёге и долго смеяться, обнажив острые клыки. Помнил ли брат об этом, о себе, угловатом и взбалмошном, о том похмельном утре, когда в квартире, чуть улыбаясь, сидел участковый, говорил, шевелил мясистыми губами, слова тонули в наполненном слюной рту.
– Зачем сетки-то сняли? – удивлялся он. – Хулиганку теперь впаяют. В том доме два пенсионера живут.
Серёга пожал плечами, снова тронул шишку носа.
– Дурак! – выкрикнула Ольга, остервенело посмотрела на Серёгу, сузила кошачьи зрачки.
– Помириться пробуйте. Сетки верните, конфетки принесите, – проговорил рифмой участковый, протёр синим платком лоб, распрощался, оставил запах пота и казармы.
Ольга, сыпав ругань, хлёстко ударила Серёгу по щеке. Он сморщился, прижал к лицу ладонь, словно за щекой разболелся зуб. Страдальчески посмотрел на меня, слабо улыбнулся и подмигнул. Я знал: мы оставались лучшими. Мы были сильнее, даже возвращая со смущением проклятые сетки – неудавшийся Ольгин подарок.
Серёга этого не помнил. Он водрузил на столешницу тяжёлые руки. Я осмотрел свои, с аккуратно остриженными и чистыми ногтями, которые я старательно намыливал, купал в пене, тёр щёткой, смывая застарелую грязь.
Серёга помолчал, чуть скривил губы, задумчиво посмотрел на меня. Ждал ли я признания или благословения… Брат был старше меня. Но я видел больше. «Оно и к лучшему, – думал и думал про себя, – когда без нравоучений, когда не держат, когда не просят, протягивая к тебе руку, чтоб вцепиться».