– Знаешь, – заговорил я, зная, что сейчас, в эту минуту, как никогда нужно моё откровение, – мне как будто жизни мало. И объяснить не могу. Кроме жизни должно ещё что-то быть. Смерть, наверное. Там, в Чечне, она была рядом, вместе с жизнью. И я ценил жизнь. После Чечни я ничего не боялся. Мне и нечего было бояться, я всё уже видел, я сам ад видел.
– А теперь чего ты боишься? – Брат задержал испытующий взгляд, такой же по-бычьи упрямый, как у меня.
– Всего. Я самой жизни стал бояться. Я боюсь неизвестности. Реальность – она иллюзорная, понимаешь? Семья, дом, работа, машина, юг каждый год. Я раскис. Я поглотитель, я жру, жру, но мне мало. И за этим всем страх перед неизвестностью. – Поглотитель. – Серёга задумался. – Потребитель. Общество потребителей. Это норма. Стяжатели. Я и сам такой.
– Жить для того, чтобы стяжать и потреблять? Год от года машина должна быть круче, а ремонт в квартире – дороже. Это какая-то система.
– Нет, Денис, жить для того, чтобы жить.
– Но этой простой жизни нет. Я не могу её найти. – Что-то неопределённое закипало во мне, я досадовал на свою косноязычность. – Жить и бояться, что завтра у тебя не будет работы, машины и юга каждый год? Бояться не того, что потеряешь страну, а того, что потеряешь работу. Вот как выходит.
Серёга сжал губы, покрутил на блюдце чашку, провёл по её блестящему краю пальцем, как-то нежно, тонко, словно обнажил свою слабость:
– Ты хочешь сказать, что мы не умеем жить, а вернее, не знаем, что такое жизнь, потому что не воевали?
– Пусть так. – Я пожал плечами, ещё сам не уловив за нить свою слабую и ускользающую мысль.
– Получается, что ты жил, когда в Чечне был, а я не знаю ничего о жизни потому, что попросту не воевал.
– Я тебе не претензии предъявлять пришёл, – осёкся я в неловком чувстве. – Дед воевал. Совсем иную жизнь прожил. Он ничего не боялся. У него стать была, вспомни. Я не хочу сказать, что мечтаю о второй Чечне, что снова хочу пережить это всё. Нет. Но я ищу той жизни, настоящей, когда не было страха перед ней, а было только чувство.
– Всем воевать нужно, выходит, чтобы по-настоящему пожить?
– Да я не говорю, что нужна война как осознание смысла жизни и человеческой идеи. Но война – это неизбежность, закономерность, что ли. Если мужчина начинает рассыпаться, разлагаться, обрастать сытым жирком, покрываться лоском, неизбежна война, как отрезвление. Война весь лоск в пыль превращает.
Серёга молчал, силился уцепиться за мою мысль, но сбивался в потоке своих.
– Что мне это всё? – Я окинул взглядом его уютный, наполненный ранним светом и запахом новой мебели кабинет. – Меня изрядно пичкали дрянью. По телеку сначала мужики в колготках, потом про теракт в Беслане, про бои на передовой, а после, как по башке кирпичом, песни, пляски, бабские штучки. Блевать охота. Меня не покидает чувство, что обманули, но где, понять никак не могу.
– Чего тебе не живётся? – Серёга поднялся, отжал толстыми пальцами раскисшие пакетики с заваркой, выбросил в мусорное ведро. Больше сказать было нечего.
Сентябрь 2000 г.
– Тебе чего не живётся? – Голос деда сорвался, задрожал, зацепившись за тонкую струнку.
– Я же говорю, дед, мне так удобнее. До работы близко. – Я искал оправдания.
– Любовь у него там, дед, – вставил реплику Серёга. Ольга легонько шлёпнула его по затылку, другой рукой огладив свой округлившийся спелым арбузом живот. Серёга жил в ожидании сына. Я старался не глядеть на Ольгу, на её обтянутый майкой живот. Надутый и упругий, он был каким-то непозволительным откровением. Под тонкой тканью обозначился выпученный, словно воспалённый, пуп. Ольгин палец касался этого нарыва, готового лопнуть от нажатия, как перезревшая ягода. Мне становилось дурно.
– С домом решать надо. – Дед растёр пальцами высохшую руку, схожую с той, какую я видел в фильме про мумию. Из деда уходили остатки жизни, медленно, плавно, оставляя дряблую кожу, хрупкие кости.
В дом вошла бабуля, внесла запах коровьего молока и навоза, давно позабытых мной. Они, питавшие моё детство, отозвались тяжестью под сердцем, где что-то крошечное прогоняет по жилам трепетное чувство.
– На себя пишите. – Дед постучал пальцами по столу, огладил россыпь мелких цветов на клеёнке.
Молчание висело на тонкой нити, раскачивалось под потолком; и только бабуля, бренча посудой, снимая с полки эмалированную кастрюлю и ставя на плиту с молоком, растрясала нашу тишину.