– Вон пусть Стас берёт, или на Макса пиши, – предложил я деду, не понимая, к чему сейчас этот разговор, этот дом, это наследство. Всё казалось глупым и ненужным. «Пятнадцать лет, нормально», – я глянул на тощего Стаса. Принять в наследство дом и истлевающую жизнь деда, как рудимент, никто не хотел.
– Дед, мы в конце месяца съезжаем, – заговорил Серёга. – Ольга скоро родит.
– Места мало, что ли? По чужим углам мотаться?
Ольга посмотрела на Серёгу, часто заморгала глазами, отыскивая в его лице тень нерешительности.
– Нет, дед. Съезжаем, – успокоил её Серёга.
– Матери припиши. – Я крутанул на пальце ключи от машины.
– Матери-то зачем он? Своя квартира есть.
Я пожал плечами, зная, что мать – дочь, женщина, должна принять стариков, тлеющую дедову жизнь – рудимент, и дом, пропитанный креозотом. Этот запах, щекотнув ноздри, начинал раздражать.
– А ты хорош, – проскрипел бабулин голос, – месяц уж не кажешься. Раз-то в неделю мог бы приехать.
Я почесал подбородок, насупил брови. Бабуля, сутулая и низкая, словно плотный мешочек, набитый сухими травами от сглазов и болезней, стояла на коротких кривых ногах, уставив на меня упрямые, слабые на зрение глаза.
– Дед, малым отпиши, и всё. – Я встал, потянулся, обнажив заросший чёрным волосом живот. Всё, что когда-то удерживало здесь, лопнуло, порвалось, растворилось. Жизнь стала иной, наполненной новыми смыслами. Всё прежнее оказалось пустым.
Дед тронул край столешницы, отвернулся к окну. Я знал, что скоро дед умрёт. Об этом говорили его иссохшая плеть руки, жёлтые глаза и землистое лицо, впалые щёки и редкая щетина, выпученная шишкой печень. Я знал, что бабуля будет жить долго. Бабский род в нашей семье был силён. В нём была жила.
Мне было жаль дела, его остатков жизни, как в детстве, когда дед говорил о своём сиротстве, о мачехе, о мёрзлой картошке. К чему эта картошка, а вместе с ней и дедово детство? Я и своего не лишку помню.
Дед рыл на колхозных полях мёрзлые, слитые в грязный комок картофелины, оставшиеся незамеченными. После дождей они желтели редкими кочками в липкой земле. Дед вырывал их из стылки, грел озябшие руки чуть тёплым дыханием.
Дед был старше бабули, воевал, оттого и женился поздно.
– Смотрите, потом не волоките на них. – Дед ткнул крючковатым пальцем в Стаса и Максима. Притихшие, они сидели возле печки, протягивали к её выбеленному горячему боку ладони.
– Дед, да зачем нам дом этот? – Серёга поднялся в нетерпении, прошёлся по кухне. Под его длинными ногами заскрипели половицы. – Сейчас в квартирах все.
– Да-а-а, – протянул дед.
Я посмотрел на часы. Скоро с работы вернётся Лена. Меня не будет на скамье около подъезда. Мой прогул будет дорого стоить. В последние дни Лена сердилась, просила сменить работу и бросить ночные смены. Я знал, что Лена ревнует. Подолгу разглядывая ставшее ей родным обросшее лицо, она пробегала пальцами по моему телу, прислушивалась к моему дыханию, вздыхала запах моей кожи, пытаясь уловить чуть слышный чужой. Успокоившись, роняла волосы мне на грудь, засыпала. Ей чудились другие женщины, жившие до неё на этой планете, и среди них – один-единственный, и это я. Лена верила в свою истину: сотни чужих рук касались моей кожи, сотни чужих губ искали моих. Я улыбался, прижимал её слабые плечи к себе. Пусть их было много, но жить я буду с тобой. Верь мне.
Я покинул креозотовый дом, где в бабулиной комнатке чернеет в углу лик Богородицы, где у деда на табуретке в стакане желтеют вставные зубы, которых я боялся в детстве, как уродства, выказанного в кунсткамере в банке со спиртом.
Я шагнул в ветер и морось, беспечный и молодой. Мне не нужен был дом, мне нужен был тот скудный угол с измятой подушкой, пахнущей Леной, и стыдливо торчащим из-под одеяла краешком простыни, на которой так приятно растянуться, вбирая кожей прохладу. Я давно осквернил эту чистоту своим телом.
«Девятка» летела к городу, топтала опавшую листву, я смотрел в зеркало, видел, как позади, вырисовывая узоры, листья снова опадали на землю, плавно скользили по воздуху, на упругой волне ветра уносились в холодную грязь. Я разглядел свои руки, крепко державшие руль, алые от ссадин казанки. Дед, сегодня тронув мой кулак, сказал: «И что это за работа такая – кулаками месить? Вон железка есть». Для всех проблем дед находил одно простое решение – железка. Когда-то он был прям и крепок, в детстве я думал, что дед никогда не станет бессильным, ведь в его упругом теле хранится стальной рельс.
Я молод. Слушать деда не нужно. Мать слушать не нужно. Сам с собой я говорю редко, подсказать что-то толковое не выходит.
Ноябрь 1999 г.