Подавляющему большинству горестно очевидно, что отечественные книгоиздание, театр, кинематограф, в онтологическом плане должные быть аккумуляторами национального опыта и генераторами новых смыслов, со своими функциями не справляются. Список претензий к отечественной культурной отрасли огромен, нет смысла его воспроизводить.
Что касается книгоиздания и собственно литературы, то основные болевые точки наиболее полно сформулированы российскими литераторами, объединившихся в «Союз 24 февраля», они опубликованы в «Декларации “Союза 24 февраля”» и «Программе “Союза 24 февраля”». Эти документы доступны в Сети. Их можно критиковать за пафосность и популизм (в конце концов, литераторам это простительно), но с основными положениями вряд ли имеет смысл спорить. В конечном счёте никаких внятных аргументов «против» от отечественного литературного сообщества не прозвучало. Диагноз поставлен верно. Разногласия только в выборе лечения. Некоторые вообще рекомендуют прибегнуть к хирургическому вмешательству: «Всё отнять и поделить».
Итак, обратимся к утилитарной задаче применения цензуры, не деля это понятие по классам и видам. Для начала надо разобраться, чем является цензура в заданной парадигме и почему она кажется приемлемой для обеих тенденций (реакция – деконструкция). Служа адаптационным механизмом системы, цензура представляет собой, по сути, фильтр, отсекающий прежде всего те самые низкие гравитационные частоты от сторонних систем, направленные не столько на управление устоявшимися структурами, сколько в конечном счёте на коллапсирование ситуации в интересах всё тех же сторонних систем, что противоречит концепции сохранения стабильности надсистемы.
Тут мы уже подходим непосредственно к интересующей нас проблеме введения цензуры в литературе. Сейчас применения такого фильтра требуют и условная «реакция», т. е. существующая конструкция органов управления книжной отраслью (Российский книжный союз, Союзы писателей, АСПИР, Министерство цифрового развития, Министерство культуры, как управляющее библиотечным ресурсом), и деконструкция, к которой можно отнести радикально настроенных писателей-реформаторов, представителей структур правительства и Администрации Президента, а также социально неравнодушных членов многочисленных союзов писателей и просто читателей. Это говорит о том, что и та и другая сторона уже готовы добиваться своих целей исключительно в границах системы и по законам системы, т. е. в условиях суверенности.
Желание и требования суверенности одновременно от реакции и деконструкции – это само по себе уже позитивный признак для надсистемы, в нашем случае это, опять же, «страна». Государство – это форма правления и одновременно совокупность систем. А под «страной» мы терминологически понимаем пространственно-временную матрицу иерархий связей как глобальный фактор уже планетарных процессов. Иными словами, история изменений общественной и политической ситуации во времени на ограниченной территории. Границы двигаются, пространственные параметры страны меняются, но она остаётся надсистемой.
Цензура никак не является неким аналогом ни катализатора, ни ингибитора происходящих процессов. Прежде всего, никакие основные реакции не замедляются, вернее, при введении цензуры не замедляются процессы распада старых структур и создания новых. Цензура на эти процессы вообще впрямую не влияет, потому кажется безопасной и традиции, и реформации, но при этом находится в точке консенсуса, где результирующие векторы гармонических функций двух процессов совпадают или стремятся к этому. В самой простой модели (чисто математически) одна из таких функций – всегда затухающая.
Что же по факту делает цензура, вследствие чего её применение вредно для надсистемы?
Возвратимся к примеру «младореформаторов». Если бы политическая цензура в России 1990-х оставалась действенной и была направлена на блокировку информации об экономическом кризисе, она не остановила бы распада советской системы, а только ускорила бы утрату доверия к «младореформаторам». Представим себе рядового гражданина, приходящего в магазин, которого в газетах и по телевизору уверяют, что всё в порядке, а он стоит перед пустыми полками и с обесцененными деньгами в кармане. Вряд ли бы «электорат» вытерпел так долго, собственно, до конца девяностых. Достаточно вспомнить кризис 1998 года и его последствия для экономики. Отсутствие цензуры в этот период сыграло на пользу реформам, только реформы те были деструктивные, в пользу интересов внешних структур. В итоге случился прогнозируемый источниками гравитации коллапс остатков советской системы и элементы прежней структуры, находившиеся на высших ступенях иерархии, в массе своей полностью потеряли доступ к ресурсам.