Цензура в литературе внутри нашей концепции – это частное проявление структурного сопротивления (как в кибернетике Винера). Касательно литературы цензура ответственна за следующие негативные для надсистемы процессы:
– нарушение обратной связи (общество лишено альтернативной культурной рефлексии);
– стимулирование параллельных структур (дальнейшая маргинализация литературного творчества, уверенное перетекание актуальной литературы на цифровые платформы);
– увеличение энтропии системы, что неминуемо ставит систему перед альтернативой: коллапс или квантование, при этом вероятность первого умозрительно несравнимо больше.
Это бы не столь ярко проявлялось, будь книга только товаром, т. е. объектом купли и продажи, или только артефактом, предметом коллекционирования, или маркером отношения владельца к некой социальной группе. Сама книга, помимо свойств товара, имеет ещё и свойства коммуникации. Это, с одной стороны, коммуникация между писателем и читателем, а с другой стороны, это коммуникация, протяжённая во времени между реальностью, в которой она написана, и будущим, в котором будет прочитана. Связь, таким образом, устанавливается очень далёкая. А если мы трактуем понятие «страна» как пространственно-временную матрицу иерархий связей, то это свойство книги: служить связью даже через поколения – есть несомненное и уникальное преимущество. Учитывая, что книга или совокупность книг способны, в отличие от других продуктов человеческой культуры, нести в себе практически неограниченное количество смыслов и трактовок реальности, литература становится стратегическим ресурсом надсистемы, а значит, цензура в области литературы – это частотный фильтр, отсекающий не только внешнее гравитационное воздействие, но и самую высокочастотную составляющую коллективного бессознательного, самое радикальное, самое подвижное, способное индоктринировать в общество идеи, легитимизировать любые девиации, трактуя их как норму, и, таким образом, установить наибольшее количество связей.
Важно понимать, какие методики цензуры применимы (методологически возможны) к современной литературе и книгоиздательству. Прежде всего это прямые запреты (например, изъятие книг из торговых сетей и библиотек, запрет на издание тех или иных книг, полный запрет оборота книг с маркировкой «экстремистская литература». Самым ярким примером может служить полный запрет книги Адольфа Гитлера Mein Kampf).
Есть и косвенные методы: лишение финансирования, явное и скрытое исключение из профессиональных сообществ, маргинализация авторов и так далее.
Нельзя сбрасывать со счетов и влияние на надсистему уже действовавшей на протяжении последних тридцати лет скрытой цензуры, источником которой являются либеральные литературные институции в стране. То есть это «отмена» патриотически настроенных авторов, замалчивание традиционалистской литературы, взращённой на русской школе прозы, игнорирование тем, способных поколебать навязываемую снаружи (как часть гравитационного давления) западной, псевдолиберальной, а по сути глобалистской картины мира. Это привело как раз к маргинализации огромного количества литераторов, не то чтобы не разделяющих либеральные взгляды, а считающих нынешних либералов представителями секты, в которой либеральные принципы только декларируются, а не являются для них самих правилами поведения, и потому эта декларация безответственна.
Призывы ввести цензуру – это зачастую призывы заменить негласную либеральную цензуру цензурой гласной, патриотической и одновременно охранительной.
Как я уже говорил, любая цензура (государственная, рыночная, идеологическая) работает как частотный фильтр, исключающий из публичного поля формально «неудобные» смыслы, а по сути – низкочастотные, гравитационные колебания сторонних систем и высокочастотные экстремальные для внутренних систем, я бы сказал, «радикальные» колебания. В случае либеральных институций это проявляется в игнорировании патриотических/традиционалистских текстов литературными премиями, критикой, издательствами; в создании «неформальных чёрных списков» авторов, не вписывающихся в доминирующий дискурс. Помимо этого, маргинализуются темы, связанные с национальной идентичностью, если они противоречат глобалистской повестке. Авторы таких книг становятся «нерукопожатными».