Можно вспомнить романы: Василия Ивановича Аксёнова – «Малые святцы», Алексея Шепелёва – «Снюсть, Анютин- ка и алкосвятые», сборники рассказов «Жизнь не так коротка» Алексея Серова или «Железные люди» Натальи Мелёхиной, да, что греха таить, в этот список можно поставить и книги вашего покорного слуги, также исследующие русскую провинцию и традиционные ценности. Вся эта область литературы долгое время критиковались либеральными медиа как «архаичное», «мракобесное», «сермяжное», «слишком патриотическое», что ограничивало доступ к mainstream-аудитории. Книги Михаила Тарковского или Романа Сенчина нашли своих многочисленных читателей уже и вовсе как вынужденный, но оттого не менее вальяжный подарок обществу с барского либерального плеча.
Книги Захара Прилепина, Александра Проханова или Эдуарда Лимонова и вовсе балансируют, по мнению «людей с хорошими лицами», на грани «ура-патриотизма» и «экстремизма». «Либеральная цензура» – это оборотная сторона цензуры государственной. Она формирует «культурный колониализм», где право на голос имеют только те, кто говорит на языке глобальной метрополии, т. е. резонируя с частотой гравитационного влияния на надсистему.
Игнорируя традиционалистскую и условно патриотическую, выступающую с национальных или государственнических позиций литературу, либеральные институции лишают надсистему «иммунитета» – способности видеть риски глобализации и сохранять культурный суверенитет.
На нынешнем книжном рынке – абсолютное доминирование переводной художественной литературы, включая новинки, книги, самостоятельно ставшие или сделанные на Западе бестселлерами. Повсеместное продвижение, скажем, скандинавского нуара или японского детективного хоррора в 2010-х привело к почти полному исчезновению из дискурса русской деревенской прозы, которая могла стать основой для осмысления противостояния городской и сельской цивилизаций. То же произошло и с прозой социальной. Нельзя же всерьёз считать социальной прозой симулякр «литературы травмы».
В 2010-х романы Стига Ларссона («Девушка с татуировкой дракона») и Ю Несбё издавались совокупными тиражами свыше 1 млн экз., тогда как тиражи классиков деревенской прозы (Распутин, Белов) редко превышали 5 тыс. экз. По опросу «Литрес», проведённому в предвоенном и пред- трансформационном 2021 году, среди топ-100 продаж худ- лита 70 процентов – переводные книги. Исследование НИУ ВШЭ в последний доковидный (2019) год показывает, что доля современной русской прозы в общих тиражах – менее 15 процентов.
Вырывая целые главы из национального нарратива и подменяя их не только чужими сюжетами, но и чужой трактовкой современности, скрытая либеральная цензура привела национальный, естественный для надсистемы нарратив к кризису в условиях гравитационного давления глобалистских систем и надсистем. Это логичным образом не осталось без реакции и способствовало созданию новых связей между элементами и малыми системами литературного сообщества и книжного рынка.
Вначале такое подполье (новый андеграунд), как обычно, остаётся незаметным, пока таковое формируется в маргинальном поле, но спустя время манифестирует в новых структурах, которые прямо сейчас заявляют о своём праве как минимум встроиться в прежнюю иерархию, заменив неэффективные части.
Проекты вроде «Литературной России» или издательства «Вече», фокусирующиеся на «традиционной» прозе, за годы владычества скрытой либеральной цензуры стали анклавами, почти не пересекающимися с мейнстримной литературной средой.
Из либерального дискурса может создаться впечатление, что существует дихотомия «прогрессивная либеральная литература, не чуждая экспериментов формы, острых тем и новаций и сопротивляющаяся ей, глубоко архаичная по форме и вторичная по содержанию традиционалистская литература». Это намеренный обман. На самом деле что касается авторов, своим творчеством противостоящих глобалистскому влиянию, среди них есть и признанные мастера эксперимента в прозе, а уж тем более – в поэзии. В поэзии далеко не достаточно назвать Игоря Караулова, Андрея Полонского, Вячеслава Куприянова, Андрея Воронцова, Алексея Полуботу или из молодых – Анастасию Глазунову, Анну Мамаенко.
Таким образом, «либеральная цензура» сама борется с инакомыслием, загоняет его в гетто, где даже скромный производственный роман смотрится как радикальный контркультурный проект.