С точки зрения введённых ранее понятий, цензура подавляет культурную рефлексию надсистемы, резко повышая её энтропию. Если трактовать литературу как «зеркало» общества, отражающее его проблемы, мечты и конфликты, то цензура метафорически закрашивает трещины в этом зеркале, лишая общество инструмента для самоанализа. Говоря о государственной цензуре, сложно обойти столь яркий пример, как запрет на публикацию в СССР «Доктора Живаго» Бориса Пастернака (из-за якобы «антисоветского» подтекста), что лишило общество возможности открыто обсуждать не «травмы» революции и гражданской войны, а рождение на полях сражения следующей, уже Великой Отечественной, войны новой нации, новой системы. Это не устранило вопросы – оно загнало их в подполье, где они уже комфортно встраивались в основу диссидентства.
Иными словами, цензура сработала как попытка вырвать важные страницы из коллективной памяти. Но забытые или не- отрефлексированные обществом истории не исчезают – они превращаются в мины замедленного действия. А с течением времени для страны как надсистемы это выливается в нынешнее противостояние внесистемных свободных радикалов: «белых» и «красных», – индуцированное и подпитываемое скрыто и явно теми же внешними источниками гравитационного давления.
Цензура, принятая на государственном уровне, помимо указанных вредных особенностей, создаёт «параллельный канон».
Справедливости ради надо упомянуть и ярчайший пример надсистемной цензуры: индекс запрещённых книг (Index librorum prohibitorum), который действовал в католической церкви (внимание!) до 1966 года. И запрету подвергались не только апокрифы или откровенная ересь, но и произведения Вольтера и Сартра.
Как ранее запрещённые тексты начинали хождение в самиздате, так и нынешняя делигитимизированная литература уходит в цифровое подполье (Telegram-каналы, самиздат, зарубежные издательства), формируя дополнительную иерархию смыслов, конкурирующую не только с официальной, но и с альтернативной прогосударственной и патриотической.
Вот, скажем, поэтический сборник «Как нам это пережить», недавно вышедший в издательстве Freedom Letters, объявленного иноагентом Георгия Урушадзе – тому ярчайший пример. А современная российская антиутопия (например, романы Владимира Сорокина или того же Дмитрия Глуховского) тоже зачастую публикуется за рубежом или в цифре. Это дробит литературное поле, создавая «два канона»: одобренный государством и маргинальный, но «запретный», потому более любопытный и зачастую более актуальный для молодёжи. Если с Глуховским всё понятно: он объявлен иноагентом вовсе не за своё литературное творчество, и его деятельность антигосударственна, – то Владимир Сорокин просто «получает на орехи» за свою авторскую художественную позицию.
По сути, цензура в этом случае не обнуляет неудобные тексты – она заставляет их эмигрировать. Возвращаются они уже с «визами» чужих идеологий.
Государственная цензура, помимо этого, подрывает доверие к институтам культуры.
Когда читатели видят, что некие книги изымаются из магазинов, а их авторы подвергаются остракизму, они теряют веру в легитимность литературных премий, издательств и библиотек. Про ангажированность основных крупных отечественных премий уже многое сказано, нет смысла повторяться. Но такая ангажированность очевидна прежде всего участникам литературного процесса, но не рядовому читателю, приходящему в магазины и библиотеки и читающему на обложках книг что-то типа: «лауреат премии “Большая книга”».
Я допускаю, что, например, роман «Зулейха открывает глаза» Гузели Яхиной демонстрирует весьма своеобразный взгляд на трагические события нашей истории и потому исключён из списков школьной литературы в некоторых регионах. Возможно, это и правильно, поскольку школьник в силу возраста ещё не готов искать и знакомиться с альтернативными к «рекомендованным» точками зрения. Здесь скорее другой вопрос. И это вопрос не цензуры, а стратегии воспитания нового поколения в духе уважения к истории своей страны, принятия её во всей неоднозначности и многообразии. К роману, кстати, несравнимо больше претензий с художественной точки зрения, нежели с исторической: не шедевр. Книги того же Владимира Сорокина на порядок художественнее и интереснее. Как итог этого – цензура, вроде бы призванная оградить надсистему от стороннего влияния, превращает библиотеки в музеи теперь уже не либеральной, а прогосударственной пропаганды, а любознательных читателей – в контрабандистов чужих смыслов. Кстати, государственная запрещающая цензура рождает несравнимо больший азарт искать это запретное, нежели цензура скрытая.